Первобытная ярость эгалитариев

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дэррин Макмахон. Равенство: от охотников-собирателей до тоталитарных режимов. М.: АСТ, 2026. Перевод с английского Алексея Смоляка. Содержание

Невзирая на непрекращающиеся последние несколько веков попытки добиться всеобщего равенства, мы, похоже, все хуже представляем себе, что это вообще такое и как оно может быть устроено. Вот и шведские организаторы мероприятия, на котором Дэррин Макмахон должен был выступить с лекцией на тему истории равенства, ничтоже сумняшеся сменили его название на «Размышления об истории неравенства». По всей очевидности, «мы живем в такое время, когда даже шведам трудно представить себе равенство, не говоря уже о том, чтобы реализовать его», сделал из этого сам Макмахон неутешительный вывод.

Чтобы понять, как мы дошли до такого положения дел, Макмахон и предлагает начать с того, чтобы разобраться, что, мы, собственно говоря, под «равенством» понимаем и какие изменения эта идея претерпевала под влиянием социально-политических пертубаций. 

Лезвие гильотины, с головокружительной легкостью уравнивающее простолюдинов с аристократами. Плотницкий уровень, носимый у сердца масоном как знак одного положения с братьями. Руки, сцепленные в локтях участниками антиправительственной демонстрации. Все это — общеизвестные символы равенства, а их несомненное отличие друг от друга напоминает нам, что смотреть на такое явление можно с совершенно разных сторон.

Двигаясь в хронологическом порядке, Макмахон демонстрирует читателю 11 типов понимания проблемы равенства (он называет их «фигурами»), достигавших наибольшего влияния на определенных этапах исторического процесса.

У открывающих книгу Макмахона и человеческую историю как таковую племен охотников-собирателей едва ли существовала потребность заниматься философской рефлексией на тему равенства, ведь другого состояния они просто не знали: такую гипотезу, во всяком случае, можно выдвинуть на основе наблюдений за нашими современниками, ведущими сходную жизнь. Обществам подобного типа удается оставаться безвластными не в последнюю очередь благодаря тому, что индивида, слишком высоко задравшего нос, пребольно по нему щелкают. Бушменам, например, помогает выжить в песках Калахари не только пресловутое чувство взаимопомощи, воспетое анархистом Кропоткиным, но и качества, прямо ему противоположные: мастерское владение «практикой осмеяния», умение посрамлять окружающих и распускать о них сплетни. Человека, возомнившего себя лучше окружающих, в социуме охотников-собирателей, как пишет Макмахон, сначала примутся высмеивать и пытаться урезонить, затем прогонят из племени, а в особо запущенных случаях — просто убьют: среди антропологов практики такого рода получили название «яростного эгалитаризма».

Ярость, с которой отстаивали эгалитарные идеалы наши предки, оказалась, впрочем, очевидно недостаточной, чтобы предупредить такое явление как неолитическая революция, — а в дальнейшем и строительство первых цивилизаций со всеми сопутствующими тем прелестями в лице эпидемий, голода и каторжного труда. «Архаические государства породили одни из самых масштабных форм неравенства, которые когда-либо знал мир, и поэтому их правители порой представляются существами, которые буквально пожирают и потребляют свой народ, а сам народ представляется мусором или экскрементами, которые эти правители производят», — не стесняется здесь Макмахон в выражениях.

Неудивительно, что предшествовавшее социальному расслоению состояние человечества воспринимается многими как утраченный рай и что по мере продвижения так называемого прогресса все громче начинают доноситься голоса желающих это состояние вернуть. Уже в период Осевого времени равенство начинает эксплицитно выступать в качестве социального идеала в проповедях духовных учителей, а в трудах Платона и Зенона Китийского мы встречаем первые образцы утопий, основанных на регламентированном образе жизни и совместном владении имуществом.

Временем, когда тяга к равенству окончательно превратилась для человечества в этический императив, который требует, не считаясь ни с какими жертвами, преобразовывать в этом направлении всю социальную реальность, принято считать эпоху Просвещения. Макмахон обращает, однако, внимание на то, что наряду с пламенными проповедями в защиту равенства XVIII век принес людям новые тезисы, оправдывающие подчинение женщин, а также теории исторического прогресса, которые «низвели большинство народов мира до уровня отсталых, равных лишь номинально». Эти интенции, которые нам кажутся противоположными, в своих текстах спокойно выражали одни и те же люди.

Собственно говоря, ключевой тезис книги Макмахона как раз и заключается в том, что на протяжении всей человеческой истории эгалитарные устремления не только преспокойно соседствуют с самыми жесткими практиками исключения, но и используются для обоснования последних. Свободное собрание афинских граждан в экклесии не подразумевало возможного участия в нем женщин, рабов или чужеземцев, а демократические институты западных метрополий не распространяются на населенные «дикарями» страны, поставляющие им ресурсы.

Создается впечатление, что два индивида в нашем мире могут встать вровень друг с другом на плоскости только под взглядом некоего третьего, который сам по себе будет из этого уравнения равенства исключен. Конечно, чисто теоретически в роли такого третьего мог бы выступать Господь Бог, который по идее создал равными всех нас и относится к нам как к детям. На практике, однако, как показывает Макмахон, из христианской идеи равенства никоим образом не вытекало с необходимостью отрицание социальных иерархий: «Господин и раб могли быть равны перед Богом, но они все равно оставались господином и рабом». И даже наиболее радикальные из протестантских революционеров раннего Нового времени не осмеливались распространить требования равенства на «женщин, слуг и нищих, не говоря уже о роялистах и иностранцах».

Этим третьим, разумеется, могло бы выступать и государство, которое еще со времен римского права гарантирует вроде бы равенство всех граждан перед законом и защиту слабого от притязаний сильных. Известное лицемерие потребовалось бы, правда, чтобы считать такую систему действительно работающей и не понимать, что наделенный богатством и властью человек из знатного рода никогда не будет стоять на равных с представителем наиболее презираемых классов. Мало того, если общество якобы предоставляет нам равный потенциал для реализации своих возможностей, бедные и слабые люди получаются виноватыми в своем положении сами. Макмахон показывает, что так рассуждали уже римские стоики, и здесь мы в очередной раз сталкиваемся с оправданием самого экстремального неравенства, заложенным в сердцевине эгалитаризма.

На малоприятную эту особенность демократических обществ еще в 1920-е годы обратил внимание Карл Шмитт, писавший о том, как за декларативными заявлениями о равноправии всегда скрывается возможность исключения части общества и обращения с ней как с неполноценными. «Демократические режимы всегда маргинализовали нежелательные категории людей — варваров, нецивилизованных, атеистов, аристократов, контрреволюционеров, рабов, женщин и многих других». И даже если представить себе, что какое-то либеральное государство действительно бы предоставило всем людям политические права, «субстантивное неравенство» от этого бы никуда не исчезло из мира: оно просто переместилось бы в другие сферы, в частности в экономику, где приобрело бы непропорционально высокие значения.

Но апелляциями к проблеме равенства занимаются отнюдь не только либеральные демократии: одни из наиболее интересных глав книги Макмахона как раз и связаны с тем, как эгалитарные устремления осмысляются в рамках нацистского и коммунистического политических дискурсов. Вопреки напрашивающемуся представлению, основоположникам марксизма вовсе не свойственно было отстаивать идею равенства; напротив, они обрушивались с уничижительной критикой на Прудона и утопических социалистов, которые это делали. Подобно другим абстрактным правам, дарованным гражданам революциями XVIII века, равенство для Маркса и Энгельса представляло собой мистификацию, скрывающую от угнетенных реальность эксплуатации и классового конфликта: «Равенству, как однобокому пережитку прошлого, не было места в будущем. <…> Его вытеснит грядущая революция, когда буржуазия будет ликвидирована, как в прошлом была ликвидирована аристократия».

С другой стороны, фашистскому и нацистскому политическим режимам пропагандистское использование идеи равенства было отнюдь не чуждо. Разумеется, речь идет не о таком понимании этой идеи, в рамках которого равными друг другу объявляются люди разных полов, национальностей и культур; но о равенстве граждан, занятых во благо нации совместным трудом. «Униформа делает всех людей равными. Преподаватель колледжа не чувствует себя отличным от рабочего, и ничто не препятствует дружбе между студентом-медиком и помощником садовника», — как писала нацистская газета Der Angriff («Атака») в 1937 году. При этом на униформе, разумеется, все равно возможны знаки отличия: ультраправое понимание равенства не гомогенизирует людей, но предлагает им общий долг, объединяя как прутики фасции, которая тоже, вообще-то говоря, была одним из символов равенства, как не преминет Макмахон напомнить.

Современные крайне правые (в качестве одного из наиболее ярких их представителей на страницах книги Макмахона фигурирует Ник Ланд) яростно обрушиваются на саму идею равенства, доказывая, что люди не рождаются равными и ни при каких обстоятельствах не могут ими стать. При этом «право на различие» (то есть возможность не подчиняться господствующей мультикультурной политике), которое они отстаивают, все равно является, как пишет Макмахон, определенной формой равенства: «Подобно фашистам и национал-социалистам первой половины ХХ века, они сражаются с равенством во имя равенства, предлагая статус тем, кому, по их утверждению, в нем было отказано».

Леволибералы вместо идеи равенства предпочитают обращаться к фигуре справедливости. Они признают, что люди очевидным образом не являются равными, но считают, что им реально дать возможность таковыми стать, если исправить позорные ошибки, допущенные в прошлом. Для этого наиболее привилегированную часть общества следует несколько ограничить в правах, чтобы дать возможность вырваться вперед безнадежно отстающим: так борьба за равенство принимает форму политики идентичностей.

Сторонники и противники идеи равенства в ее самых разных формах сменяют на страницах книги Макмахона друг друга; при этом сложно не заметить, что собственные его симпатии находятся явно не на стороне последних. Несколько раз на протяжении книги он вспомнит популяризированную Мартином Лютером Кингом фразу: «Дуга универсума длинна, но изгибается в сторону большей справедливости». Еще несколько десятилетий назад мысль о том, что мир движется в направлении постепенного сглаживания неравного положения людей, можно было воспринимать всерьез. Сегодня подобные рассуждения выглядят по меньшей мере наивными, ведь мы достигли такого уровня неравенства, при котором «элита и простые люди начинают воспринимать друг друга как инопланетян, живущих в отдельных мирах» (и этим нетрудно объяснить популярность веры в рептилоидов, добавим к сказанному мы). Дальнейшие технологические достижения, по всей очевидности, только усугубят этот процесс, превратив наше будущее в «антиутопическую научную фантастику».

Говоря о равенстве, оставленном нами в прошлом, Макмахон цитирует такого анархистского антрополога, как Джеймс Скотт; описывая перспективы нашего времени, обращается к фигуре известного марксистского экономиста Тома Пикетти. И хотя его собственное «Равенство» написано в популярном жанре и едва ли достигает высоты научных работ последних, его вполне логично воспринимать в одном ряду с книгами, осмысляющими проблему (не)равенства как одну из важнейших в истории человечества и подводящих читателя к тому, что рано или поздно эту проблему предстоит решить.