Память длиннее дороги

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Наталья Илишкина. Мирэ. Дальневосточный роман. М.: Редакция Елены Шубиной, 2026

В современной русской литературе происходит любопытное смещение, которое пока не стало предметом сколько-нибудь серьезного разговора в критике. Большие романы о российской истории все чаще пишутся не из центра, а с периферии; не о государстве — а о народах, веками существовавших внутри него. Национальная тема перестает быть этнографической декорацией и становится способом заново рассказать саму историю России.

За последние годы появились книги, посвященные самым разным народам страны. Среди них — «Ак Буре. Крымскотатарская сага» Рената Беккина, «Улан Далай» самой Натальи Илишкиной и другие семейные хроники, пытающиеся вместить в судьбу нескольких поколений опыт целого народа. В таких книгах история предстает не столько круговертью государственных институтов, войн и политических решений, сколько историей памяти, языка, семейного уклада, повседневности. На этом фоне роман Натальи Илишкиной «Мирэ» выглядит не просто еще одной семейной сагой. Он оказывается частью гораздо более масштабного литературного процесса, который только начинает складываться. И одновременно — одной из наиболее удачных его реализаций. 

«Мирэ» — одна из наиболее последовательных попыток рассказать историю российских корейцев, отсчитывая ее не от депортации, а от времен гораздо более ранних, чтобы показать мир, который существовал прежде, чем государство решило его переделать.

Илишкина пришла к этой книге не случайно. В «Улан Далай» она уже соединяла семейную историю с историей народа, но там историк в авторе временами говорил громче романиста. Исторические события задавали движение повествования, а герои оказывались прежде всего свидетелями эпохи. В «Мирэ» соотношение меняется. История отступает, чтобы освободить место человеку.

Мирэ появляется перед нами не как будущая жертва истории и не как символ корейской диаспоры. Она — женщина, которая учится жить в новой стране, строит семью, растит детей, работает, сохраняет привычки и веру, осваивает чужое пространство. История не обрушивается на нее с первых страниц. Она медленно приближается. Именно поэтому первая часть романа — самая сильная.

Илишкина вообще редко объясняет чувства своих героев. Она показывает их через бытовые подробности: семейный разговор, приготовление еды, молитву, отношение к старшим, детскую игру, тревогу за мужа. Благодаря этому национальная культура не превращается в музейную экспозицию. Корейский мир существует внутри романа, а не предъявляется читателю в качестве экзотической картинки.

Особенно интересно разработана в романе религиозная тема. Шаманские представления, культ предков, христианство сосуществуют в сознании героев, не укладываясь в простую схему борьбы «старого» с «новым». Илишкина показывает культуру в момент ее изменения — когда человек еще принадлежит традиции, но уже живет в другом мире.

Это и есть главное отличие «Мирэ» от «Улан Далай». Если предыдущий роман предлагал прежде всего историческую панораму, то новый гораздо сильнее как роман семейный и психологический. Илишкина научилась доверять бытовой сцене больше, чем историческому комментарию. Однако вместе с этим сохранилась ее прежняя слабость: автору трудно расставаться с материалом.

Почти каждая подробность кажется ей достойной сохранения. Отдельные главы превращаются в небольшие очерки по истории и культуре российских корейцев. Они интересны сами по себе, но замедляют повествование. Там, где романист мог бы безжалостно сократить несколько десятков страниц, исследователь оставляет их в тексте. Память оказывается важнее архитектоники.

Но особенно заметно это становится тогда, когда в роман входит советское государство.

До определенного момента оно присутствует в книге противоречиво — и именно поэтому убедительно. Советская власть дает корейцам школы, ликпункты, обеспечивает доступ к учебе, использует корейский язык в печати и радио. Мирэ может испытывать искреннее воодушевление, услышав корейскую речь из радиоточки; учитель Ким говорит о всеобщей грамотности как о возможности, которой раньше не существовало.

Но тот же государственный проект постепенно начинает требовать отказа от того, что еще недавно сам помогал развивать. Корейский язык объявляется «феодальным пережитком», и чиновник предлагает людям быть благодарными за то, что советская власть дала им «новую родину». Учитель Ким понимает, что ему придется принять трудное решение, иначе он потеряет работу.

Вот здесь у романа появляется возможность для настоящей большой темы: советская власть не просто приходит извне и уничтожает сложившуюся общину. Она сначала предлагает ей новую социальную и культурную жизнь, включает ее в свой проект модернизации, а затем ту же национальную специфичность начинает воспринимать как угрозу. В этом противоречии государство становится гораздо страшнее любого карикатурного злодея: оно способно одновременно обещать освобождение и чинить насилие.

Илишкина этот парадокс видит, но не всегда использует его художественный потенциал.

Чем ближе 1937 год, тем более настойчиво сложная история советского государства превращается в последовательность репрессивных жестов. Партчистка, аресты, расстрелы, конфискации, обвинения в шпионаже, «буржуазном национализме», связи с зарубежными родственниками — все это обрушивается на героев с почти механической неизбежностью. В одном из эпизодов за несколько дней арестовывают и расстреливают торговцев и посредников, их имущество конфискуют; одновременно происходит чистка корейской партсекции.

Еще показательнее судьба редакции корейской газеты: одного ее сотрудника арестовывают за статью о народных праздниках, другого — за наличие брата в Сеуле, третьего — за старые стихи, переводчика — за ошибки в переводе статьи Ленина.

Материал сам по себе страшный. Но литературная проблема заключается в другом: чем больше Илишкина документирует абсурд репрессивной системы, тем меньше места остается для изображения ее внутренней сложности. Государство начинает восприниматься почти исключительно как машина, которая занята лишь тем, что ищет повод для следующего ареста.

Между тем самые сильные эпизоды романа показывают, что государственный механизм работает тоньше. Люди не просто боятся его — они учатся думать о самих себе на его языке. Учитель Ким опасается писать о происходящем, потому что понимает: обвинение, однажды произнесенное публично, уже невозможно отделить от человека. Его жена Мирэ советует Киму не называть имена, потому что обвиненный может оказаться невиновным. Здесь возникает настоящая трагедия советского человека: репрессии существуют не только в кабинете следователя, но и в языке, в самоцензуре, в привычке угадывать опасность прежде, чем она будет названа.

К сожалению, Илишкина не всегда идет вслед за этим наблюдением. В кульминации романа она чаще сообщает о репрессиях, чем исследует их воздействие на сознание персонажей. Историк снова начинает брать верх над романистом.

То же происходит и с историей депортации. В сценах переселения есть сильные детали — комендатура НКВД, обязательные отметки, тяжелая работа, попытка устроиться в новой реальности. После высылки герои оказываются не просто в другом географическом пространстве: теперь они ведут жизнь людей, которым постоянно напоминают об их несвободе. Но именно здесь от романа хочется большего психологического сопротивления. Депортация должна была стать не только кульминацией исторического рассказа, но и кульминацией личной трагедии.

Нежелание говорить о ней особенно досадно потому, что Илишкина уже создала для такой трагедии необходимое пространство. Читатель успел увидеть корейскую семью не как «депортированных корейцев», а как людей со своими привычками, конфликтами, надеждами и планами. Поэтому изображение того, как разрушается этот мир, могло бы стать сильнее любого исторического комментария.

В этом смысле «Мирэ» интересно сравнивать с «Ак Буре», а не просто ставить эти книги рядом как две национальные саги. Беккин и Илишкина решают сходную задачу: вернуть народу историю, не сводя ее к истории людских страданий. В «Мирэ» это особенно важно, поскольку депортация не должна заслонять несколько десятилетий жизни, которые ей предшествовали.

И все же роман оставляет после себя двойственное впечатление.

Он убедительнее всего там, где государство остается на периферии человеческой жизни и проникает в нее лишь постепенно — через школу, газету, язык, работу, паспорт, партсобрание. Даже такой на первый взгляд чисто финансовый инструмент, как государственный заем, в романе становится частью системы политической лояльности: отказ покупать облигации государственного займа муж Мирэ, учитель Ким, интерпретирует как отказ помогать стране укреплять свою оборону. Именно в таких деталях советская власть предстает не карикатурным злодеем, а средой, из которой невозможно просто выйти.

Жаль, что в последних главах автор не всегда доверяет таким деталям. Там, где достаточно было бы показать, как государство заставляет человека следить за собственной речью, ждать ночного стука в дверь и принимать чужую идеологию как условие выживания, Илишкина иногда предпочитает еще раз объяснить исторический механизм общими словами.

Отсюда и главный парадокс «Мирэ». Это роман о памяти, который местами слишком боится что-нибудь забыть. Поэтому он перегружает себя фактами, историческими пояснениями и документальной обстоятельностью. Но литература устроена иначе: чтобы сохранить прошлое, ей иногда необходимо что-то из него потерять.

И потому «Мирэ» — важный, хотя и неровный роман. Он лучше «Улан Далай» как семейная сага, убедительнее многих современных исторических романов в работе с национальной повседневностью, но все еще не вполне свободен от искушения заменить художественное свидетельство историческим.

Возможно, это и есть цена книги, написанной о слишком долго молчавшей истории. Илишкина хочет не просто придумать прошлое — она хочет его вернуть. Отсюда ее щедрость, ее подробность, ее страх перед лакунами. Но в какой-то момент выясняется, что память и литература требуют разных вещей.

Памяти хочется сохранить все. Литературе — выбрать главное. «Мирэ» особенно сильна тогда, когда выбирает. И особенно уязвима тогда, когда пытается сохранить все.

Но главное в романе все-таки остается. Не депортация, не репрессии и даже не история советских корейцев как таковая. Остается созданный Илишкиной мир — дом, в котором люди говорят на своем языке, спорят, любят, растят детей, ошибаются, верят в Бога и духов предков, читают газеты и еще не знают, что скоро их жизнь будет разделена на «до» и «после».

Государство в романе в конце концов отнимает у них место, но не получает права определить, кем они были.

И в этом, пожалуй, заключается главный смысл «Мирэ»: память оказывается длиннее дороги, по которой человека увозят.

Можно депортировать семью. Переписать биографию. Запретить язык. Отобрать дом. Можно даже заставить человека десятилетиями доказывать, что он не враг. Но нельзя отменить жизнь, которая была до этого.

И если роман Илишкиной в чем-то и побеждает собственную историческую обстоятельность, то именно здесь: он возвращает своим героям не только трагедию, но и прошлое, то есть самое простое и самое важное право любого народа — быть не жертвой истории, а ее субъектом.