Некромант из Черного леса бьет в полуночный колокол

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эдит Биркхед. Повесть об ужасе. История готического романа. М.: Individuum, 2026. Перевод с английского Валерия Салмина. Содержание

Лесная чащоба скрывает от досужих глаз башни мрачного замка, из подвалов которого в полуночный час доносятся звон цепей и леденящие кровь вопли. Среди суеверных монахинь в аббатстве томится покинутая жена или наследница обедневшего рода, хранящая на своем прошлом печать чудовищной тайны. Благородный предводитель шайки убийц, чьи волосы черны как смоль, а лицо «изборождено страстями», одно за другим совершает с меланхолической отрешенностью все более жуткие злодеяния. Тени дрожат, гобелены колышутся от потустороннего прикосновения, статуи стонут, словно бичуемые грешники, и за потайной дверью открывается вход в подземелье, где ждет своей очереди потрясти вашу душу скелет лишенного погребения нечестивца.

Приведенный образный ряд наверняка смог бы без особого труда продолжить даже читатель, чьи вкусы далеки от готических ужасов, — и все потому, что, по справедливому замечанию исследовательницы последних Эдит Биркхед, потребность людей в пугающем чтении едва ли менее стара, чем литература как таковая. Уже «Эпос о Гильгамеше» в той его части, что  рассказывает о путешествии царя Урука в поисках вечной жизни, позволяет вдоволь проникнуться ощущением сверхъестественного ужаса, а неисчислимые народные сказки и баллады и вдохновлявшаяся ими рыцарская литература полны описаний мрачных чудес и злого волшебства. В окончательном виде о складывании интересующего Биркхед жанра можно говорить, однако, лишь со второй половины XVIII века, когда в свет выходит роман «Замок Отранто» английского писателя Горацио Уолпола.

Хотя вошедшие в его состав сверхъестественные элементы — гигантские доспехи, внезапно появляющиеся в разных углах замках, массивная сабля, поднять которую с трудом может сотня человек, и даже «скелет в капюшоне отшельника» — сегодняшнему читателю могут показаться несколько чрезмерными, современниками роман Уолпола был принят на ура, о чем вполне убедительно свидетельствовали распроданный тираж, переводы на несколько языков и сценическое воплощение.

Избранные Уолполом литературные приемы быстро нашли развитие в произведениях многочисленных подражателей, предлагавших читателю «соединить чудеса старых преданий с естественностью современных романов».

Наиболее заметной из литераторов такого рода несомненно следует признать Энн Радклиф, неизменно приманивавшую читателей ужасающими загадками и мистическими тайнами, чтобы дать им в финале рационалистическое объяснение. Отдавая должное выдающемуся мастерству Радклиф в области создания атмосферы и ее умению заставить читателя «вздрагивать от малейшего шороха», Биркхед отмечает вместе с тем, что извилистая структура ее предложений «напоминает винтовые лестницы старинных башен», а персонажи практически никогда не общаются живой разговорной речью. Мелодраматические злодеи Радклиф, чей размах порочности соразмерен лишь терзающему их одиночеству, не отличались выдающейся психологической проработкой, однако именно таким персонажам суждено было оставить глубокий след  в истории литературы благодаря их прямым потомкам, действовавшим на страницах Байрона и Вальтера Скотта.

Если творчество Радклиф уместно было бы охарактеризовать как «литературу подозрения», то написанный одновременно с ее поздними работами «Монах» 19-летнего Мэтью Грегори Льюиса, по мнению Биркхед, уже с полным правом можно отнести к «романам ужаса». Эмоциональное воздействие в нем осуществляется не через будоражащее любопытство, а посредством нагромождения сменяющих друг друга гротескных кошмаров, на материалистическое истолкование которых читателю нечего и рассчитывать. Продолжателями идей «романа ужасов» станут не только сочинители многочисленных (и чрезвычайно однообразных) произведений о «кровавых», «одноруких», «новых» монахах и целых «Монастырях кающихся грешниц», но и автор вполне зрелого «Мельмота Скитальца» Чарльз Мэтьюрин, стремившийся сочетать уже достаточно развитые к тому времени традиции готической прозы с психологизмом шекспировских трагедий.

21-летний англичанин Уильям Бекфорд, отличавшийся презрением к заурядным людям и унаследованным от отца феноменальным богатством, своей повестью о халифе-дьяволопоклоннике «Ватек» и последовавшими за ней «Эпизодами „Ватека“» продемонстрировал, как готическая литература может быть проникнута духом романтического ориентализма и фантасмагорической образностью арабских преданий. Чтение «Ватека», пишет Биркхед, подобно сну, настигшему читателя «в необъятном восточном дворце», а «Эпизоды» «с почти нечестивым наслаждением» проводят его сквозь новые обители ужаса: «храм, который украшен пирамидами из черепов, увенчанных человеческими волосами; пещеру, населенную рептилиями с человеческими лицами; комнату, где стены покрыты коврами тысячи видов и оттенков — они медленно колышутся, будто под их весом задыхаются невидимые люди».

В свою очередь, основоположник философского анархизма Уильям Годвин доказал, что оболочка готической прозы может оказаться вместилищем для радикальных политических идей. В романе «Вещи как они есть, или Калеб Уильямс» наличествовали и скрывающий ужасную тайну сундук, и жестокая старуха, и банда не лишенных благородства преступников, но ключевая его мысль все-таки сводилась к тому, насколько несправедлива жизнь бедняков и как «яд рыцарства» отравляет сознание аристократии. Таким образом, первая половина названия подчеркивала, что роман описывает положение вещей, каким оно есть, но, с точки зрения Годвина, не должно быть.

Дочь Годвина, Мэри Шелли, начнет свой творческий путь в той обстановке, когда готические приемы уже пресытили читателя и бесконечный поток из «сражений, убийств, внезапных смертей, призраков и демонов» утратил способность ужасать всерьез. Чтобы эту способность вернуть, требовалось нечто кардинально новое, и таким стал придуманный Шелли монстр, призванный напугать нас не столько своим обликом и деяниями (вполне, впрочем, чудовищными), сколько тем, насколько безжалостным к нему безо всякой причины показало себя человеческое общество.

В начале XIX века готическую образность уже не только пытались перепридумать, но и откровенно пародировали. Достаточно мягко этим, например, занималась Джейн Остин в первом своем подготовленном к публикации романе «Нортенгерское аббатство». Его героиня под влиянием сочинений с заглавиями вроде «Некромант из Черного леса», «Замок Вольфенбах», «Ужасные тайны» и «Полуночный колокол» (поразительно, но все эти книги существуют на самом деле) утратила представления о реальности и не могла осознать, что единственная тайна, которую скрывает собой сделанный из черного дерева шкаф, — это счета, оставленные в нем прачкой. А ирландский литератор Итон Стэннард Барретт своей книгой «Героиня, или Приключения Черубины» выступил в том же жанре намного более саркастично и жестко, описав в духе Дон Кихота приключения нелепой девушки, готовой отправиться на поиски несуществующих родителей-аристократов из-за того, что в облике родного отца ей недоставало мрачного романтизма.

Отдельная глава посвящена тому, как благодаря литературному мастерству Натаниэля Готорна и Эдгара Аллана По литература ужасов ожила на американской почве, как она подверглась утонченной психологизации и как обоим этим авторам удалось использовать готические приемы для описания путешествия в поисках самых «мрачных глубин человеческой совести».

Автор послесловия к «Повести об ужасе», кандидат филологических наук Оксана Разумовская не преминет заметить, что при достаточно впечатляющем охвате исследования Биркхед за его бортом все равно остались многие из современных ей англоязычных авторов, чьи имена сегодня на слуху у любого серьезного поклонника литературы ужасов: Амброз Бирс, Генри Джеймс, Артур Мейчен, лорд Дансени и мастер рассказа о привидениях Монтегю Родс Джеймс. Разумовская советует читателю «Повести об ужасе», который нуждается в своеобразном продолжении с более всеядным подходом, обратиться к эссе «Сверхъественный ужас в литературе» Говарда Филлипса Лавкрафта, написанному на несколько лет позже и под явным влиянием книги Биркхед.

Здесь, конечно, читатель вправе задаться закономерным вопросом: а какой вообще смысл издавать исследование Биркхед на русском языке именно сейчас, если даже на момент своей публикации, состоявшейся более чем столетие назад, оно уже являлось неполным и в чем-то устаревшим? И не лучше ли было перевести что-то более актуальное из того направления гуманитарной мысли, которое в англоязычном мире получило название Gothic studies, а на русском языке не называется никак, поскольку фактически на нем не представлено?

Для начала стоит заметить, что для своего времени работа Биркхед являлась новаторской сразу на нескольких уровнях. Во-первых, в качестве творения женщины-филолога, писавшей во многом о других женщинах и намеревавшейся проложить себе этим трудом путь в академический мир, которым в то время еще почти безраздельно правили мужчины. Во-вторых, несомненный интерес вызывает обращение к жанру, традиционно воспринимаемому как низкий, с той же серьезностью, какую филологи обычно проявляют при анализе произведений общепризнанных классиков.

Биркхед убедительно продемонстрировала, что само по себе использование однообразных готических приемов ни в коем случае не дает права относиться ко всей литературе ужаса снисходительно, ведь среди во всех смыслах чудовищных произведений о некромантах в этом жанре обнаруживались настоящие жемчужины. Современниками эта мысль Биркхед была оценена по достоинству, и в число внимательных читателей «Повести об ужасе» вошел не только упомянутый выше Лавкрафт, но и, например, Вирджиния Вулф.

Наконец, обращает на себя внимание тот факт, что публикация книги Биркхед всего несколькими годами отделена от окончания Первой мировой войны. Казалось бы, к этому времени человечество должно было уже по горло насытиться мрачными ужасами, однако парадоксальным образом случившееся в конце 1910-х не только не отбило, но и еще сильнее разожгло в нем аппетит к историям о сверхъестественном и жутком.

В том чрезвычайно нестабильном, готовом в любой момент взорваться очередной массовой бойней мире, каковой мы наблюдаем вокруг себя сегодня, желание пугаться и пугать — как очевидно универсальное для человеческой психики — ничуть нас не покидает. Книга Биркхед послужит вам напоминанием о том, что в этом желании не может быть ничего стыдного, — и совершенно точно лучше бояться историй о призраках, чем происходящего за собственным окном.