Мы просто хотим все разрушить: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фредрик Джеймисон. Годы теории. Французская мысль от послевоенного времени до наших дней. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Дениса Шалагинова. Содержание

Ковидной весной 2021 года Фредрик Джеймисон читал магистрантам и вольнослушателям Университета Дьюка семинар по послевоенной французской мысли. «Послевоенной» — это значит от Сартра и примерно до Делёза, лишь немного касаясь наших более поздних современников — в частности, Латура, Мейясу, Ларюэля. Сборник по итогам этих собраний в зуме вышел через несколько недель после смерти философа и литературоведа в 2024-м, поэтому книгу можно считать если не завещанием, то подведением итогов отношений Джеймисона с традицией, с которой он находился в диалоге и полемике на протяжении практически всего своего творческого пути.

Автобиографический момент автор всячески подчеркивает — тексты, о которых он говорит, задевали его за живое, но при этом семинары — это еще и попытка периодизации, и проверка применимости собственного марксистского проекта. Пристрастность взгляда дополняет необычный стиль: составители воспроизвели разговорную подачу материала, из-за чего «Годы теории» уверенно претендуют на звание самой легкочитаемой работы американского мыслителя. В наименьшей степени эта книга представляет собой разбор архивных идей или путеводитель, скорее она позволяет лучше понять, как сопрягаются мысль и время, и тем самым сообщает о сегодняшнем дне не меньше, чем об интеллектуальных веяньях мая 1968-го или дней войны в Персидском заливе.

«Это базовая политическая идея Делёза. У вас есть государство — так сказать, истеблишмент. На этот истеблишмент нападают группы кочевников. Иногда они завоевывают государство, как в Китае, и сами становятся государством. Когда они становятся государством, другие становятся кочевниками. Иногда им дают отпор, а порой и вовсе уничтожают, но появляются новые, и это — что, на мой взгляд, характерно для анархизма в целом — циклический, нескончаемый процесс. Окончательной революции не бывает. Анархисты не хотят создавать новое государство, не хотят создавать новое общество. Они просто хотят некоторой свободы от данного социального порядка, а еще они хотят его разрушить. Помнится, под конец жизни Хейден Уайт очень интересовался анархистами. Он говорил, что, когда происходят все эти восстания, государство в конце концов спрашивает восставших, чего они хотят. „Какова ваша программа? Что мы можем вам дать?“ А те отвечают: „Да ничего мы не хотим! Мы просто хотим всё разрушить“. В каком-то смысле это и есть дух кочевников».

Даниэль Шрайбер. Чувство дома. Как мы ищем свое место. М.: Individuum, Эксмо, 2026. Перевод с немецкого Сергея Ташкенова. Содержание

Писателю и журналисту Дэниэлю Шрайберу мастерски удается один и тот же фокус: из шляпы личного опыта он всякий раз извлекает довольно увесистого кролика общественной значимости — иными словами, он рассуждает о проблемах, которые касаются многих, живо ссылаясь на собственные переживания. Для увесистости эти отсылки всякий раз перемежаются цитатами из классиков и научных публикаций, а также иными свидетельствами широкого кругозора, порой — уместно, порой — натужно. Всему этому предприятию свойственна особая задушевность и отсутствие всякого стеснения перед разжевыванием самоочевидных вещей. Это может бесить, может нравиться, но в любом случае эти черты от авторского стиля неотделимы.

Следуя указанному рецепту, Шрайбер уже рассказывал российскому читателю в переводах издательства «Индивидуум», как справляться с алкогольной зависимостью, переносить утрату близких и жить в одиночестве, неплохо себя чувствуя. На сей раз эссеист рассуждает о чувстве дома.

«Даже в самых ранних индоевропейских языках существовали слова, включающие в себя комплекс значений дома, поселения, материальной и духовной надежности. Индийско-американский этнолог Арджун Аппадураи называл желание иметь свой дом „базовой человеческой потребностью в локализации“. По его мнению, эта потребность выходит далеко за рамки обстоятельства, что люди обживаются в определенном месте; скорее она включает в себя также сущностные аспекты принадлежности, надежности и общности. Почти каждый из нас рано или поздно начинает тосковать по чувству защищенности, по дому. С точки зрения психоанализа впервые мы испытываем чувство защищенности в младенчестве, находясь в надежных объятиях родителей, а затем зачастую всю жизнь ищем возможности испытать его снова. По словам французского философа Симоны Вейль…»

Ну вы поняли. В конце Шрайбер приходит к разумным выводам, что без дома жить, конечно, нельзя, однако не стоит недооценивать конструктивность этого понятия, т. е. тот факт, что мы можем его изобретать, пересобирать и учреждать по мере познания самих себя. Утрата дома в этом свете оказывается чем-то неизбежным и необходимым для развития личности: в конце концов, в истоке любой личности лежит пропущенный удар по лбу.

Лука Криппа, Маурицио Оннис. Фотограф Освенцима. М.: Книжники, 2026. Перевод с итальянского Марии Ляпуновой. Содержание

Даже если имя Вильгельма Брассе вам ни о чем не говорит, вы совершенно точно видели сделанные им фотографии. С августа 1940 года до мая 1945-го он был узником Освенцима, выжить в котором ему помогла профессия. Для разных целей нацистам требовалось снимать заключенных — к этой работе и принудили Брассе, на свободе трудившегося в фотоателье. 

За четыре с половиной года он сделал десятки тысяч снимков, на которых запечатлены такие же, как он, обреченные узники. Многие из них стали жертвами экспериментов Йозефа Менгеле, многие погибли прямо перед объективом Брассе. Естественно, он чувствовал себя соучастником большого преступления, непрерывно испытывая муки совести. 

Однако со временем к нему пришло осознание собственной исторической миссии — он не только винтик в фабрике смерти, которая неизбежно уничтожит его, когда потребность в нем отпадет, но и свидетель, имеющий многочисленные доказательства зверств, совершенных нацистами. Когда советские войска подходили к Освенциму, администрация лагеря приказала уничтожить всю документацию. Значительную часть страшного архива Брассе удалось спасти из огня. После войны фотографией он больше не занимался. 

Личная история Брассе легла в основу повести «Фотограф Освенцима». Написали ее специалист в области философии и теологии Лука Криппа и Маурицио Оннис — автор популярных исторических романов и биографий, одна из которых, например, посвящена Хеди Эпштейн, пережившей холокост и впоследствии ставшей известной активисткой пропалестинского движения.   

Многие события и факты, описанные авторами «Фотографа Освенцима», были изложены самим Брассе в документальном фильме Иренеуша Добровольского «Портретист». 

«Брассе сделал снимки, Владислав подготовил подписи. Все заключенные страдали от той или иной формы рака полости рта. Каллиграф твердой рукой написал: Noma fасiei, cancrum oris. У каждого был обширный абсцесс, который развился на слизистых оболочках рта и иссушил щеки, а затем прорвался наружу и разорвал ткани, обнажив мышцы и кости на челюсти. Брассе снимал раны, повреждения и боль, используя старый объектив, который лучше передавал детали. И обращался к заключенным, растерянно озиравшимся вокруг, с неизменной добротой. Все они были приговорены лагерной логикой к смерти, и Брассе хорошо понимал, что, как только их сфотографируют, они тут же станут бесполезны».

Ханна Карлсон. Карманы. Интимная история, или Как держать все в секрете. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Григория Агафонова. Содержание

Почему взрослые запрещают детям держать руки в карманах? Как так вышло, что на мужской одежде карманы многочисленные и просторные, а на женской их зачастую вовсе нет? Будут ли карманы при коммунизме? Если вдуматься в эти вроде бы наивные вопросы, можно скоро обнаружить, что не такие уж они простые. Чтобы ответить на них, историку материальной культуры Ханне Карлсон потребовалось написать 400-страничную книгу.

В итоге неприметный элемент одежды поведал ей массу историй о праве собственности, борьбе за гендерное равенство, распределении власти, трудовой эксплуатации, контактах между цивилизациями и так далее и тому подобное. Как демонстрирует Карлсон, карман — нечто большее, чем место, где мы носим ключи и где будто сам по себе скапливается всевозможный мелкий мусор. 

В разные эпохи карман воспринимался как пространство предельной приватности, которое не каждый мог себе позволить в силу социальных обстоятельств. Порой, как во времена суфражизма, он и вовсе становился инструментом политической борьбы: на страницах ведущих изданий всерьез строили целые теории о том, зачем активистки женского движения нашивают на одежду карманы и что они скрывают от мужчин (разумеется, оружие и подрывные листовки, что ж еще может носить в кармане женщина). 

«Широкое распространение карманов привело к тому, что производители и торговцы с учетом новой потребности в портативности начали миниатюризировать всевозможные полезные инструменты. Хотя одним из первых и самых печально известных карманных предметов был пистолет, другие инструменты были вполне безобидными. Стремление к компактности стало стимулом к изобретению миниатюрных пружин, петель и шарниров, в результате чего появились еще более точные часы и компасы. Подобные механические нововведения вдохновили производство оригинальных наборов со сменными насадками, а также ножей и других инструментов со съемной рукоятью. Томас Джефферсон в письме другу восхищался тем, какие вычисления стали доступны с наступлением эры миниатюрных механизмов, включая точное определение широты и долготы: „У меня есть карманный секстант чудесной точности — у него неимоверно мелкая градуировка“».

Словом, много всего интересного может рассказать вещь настолько привычная, что мы ее просто не замечаем, пока кто-нибудь не посмотрит на нее под неожиданным углом.

Виктор Шкловский. Собрание сочинений. Том: Ремесло. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Сост., вступ. ст. и коммент. В. С. Отяковского и Д. М. Цыганова. Содержание

Очередной том собрания сочинений Шкловского посвящен писательскому ремеслу: Виктор Борисович предстает в нем как теоретик практики письма. Ремесло в таком контексте — антоним таланта, поскольку с точки зрения формализма искусство — это прием, то есть по сути набор навыков, которыми можно овладеть; с точки зрения же раннесоветских чиновников от литературы даже зайца можно научить курить, поэтому тут их с формалистами интенции совпали и началась совместная работа по выплавке нового писателя и нового читателя, закончившаяся известно чем. Сам Шкловский успешно дожил почти до наших дней, но размышлений о писательском труде не бросил и даже переработал и издал ближе к концу жизни кое-что из ранних трудов на эту тему. Свою нехарактерную позицию внеакадемического писателя-теоретика он описывал так: «Говорят, что для того, чтобы стать ихтиологом, не надо быть рыбой. Про себя скажу, что я рыба: писатель, который разбирает литературу как искусство», — отсюда его яркий индивидуализм, автобиографизм, сверхплотный метафорический стиль (большую часть своих текстов он не писал от руки, а надиктовывал, выдавая одну за другой броские формулировки) и соединение письма с теорией письма.

В 1920-е Виктор Борисович сочинял пособия для будущих советских писателей, чтобы помочь трудящимся по-быстрому овладеть писательской профессией, объяснял на свой манер устройство литературного текста, но не уходил с головой в популярную тогда риторику «учебы у классиков», которая не вполне соответствовала формалистской концепции литературной истории — согласно ей следует говорить не о последовательной передаче традиции, а о цепи разрывов. Соответственно, нет никакого смысла перенимать у классиков темы или стиль, важно же то, какими средствами они добивались нужного им эффекта, как устроено сцепление эпизодов, как работает задержка действия, как распределяется внимание читателя, то есть речь идет не о подражании, а о работе с материалом, умении разбирать чужой текст и собирать его заново, чтобы потом использовать приобретенные в процессе этой работы навыки. Это и есть ремесло по Шкловскому — набор операций, которые можно освоить и приспособить для собственных целей.

«В „Вильгельме Мейстере“ Гёте есть „Исповедь прекрасной души“. Героиня этой исповеди говорит, что она относилась к красоте художественного произведения так, как относятся к красоте шрифта книги: „хорошо иметь красиво напечатанную книгу, но кто читает книгу за то, что она красиво напечатана?“

И она, и Гёте за нее знали, что говорить так — значит ничего не понимать в искусстве. А между тем такое отношение так же привычно для большинства современных исследователей искусства, как привычно косоглазие для китайца.

И если этот взгляд уже смешон в музыке, провинциален в изобразительных искусствах, то в литературе он живет во всех оттенках».