Мост над бездной

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Наташа Гринь. Не место. М.: Новое литературное обозрение, 2026

В издательстве «НЛО» вышла книга писательницы, филолога, переводчицы с французского языка Наташи Гринь «Не место». Гринь, авторка романа «Апоптоз» (2022), в этот раз обратилась к истории Константина Родзевича, возлюбленного Марины Цветаевой. Роман создавался четыре года. Работа над ним шла в городе Анси, пронзительно похожем на родной Озерск, в поездах, в номерах отеля, в деревне и, конечно, в Париже. Писательница обратилась к личному архиву Родзевича, изучила фотографии и письма, встретилась и поговорила с Галиной Ванечковой, специалисткой по творчеству Цветаевой, лично знавшей Константина Родзевича, Ариадну Эфрон, Анастасию Цветаеву. Ванечкова занимается исследованием «чешского» периода жизни Цветаевой, именно она нашла адреса, по которым Цветаева жила в Праге, восстанавливала много лет хронологию каждого дня жизни поэта в Чехии. В 1960-е Ванечкова пыталась найти того, кому (она была уверена, что конкретный адресат есть!) были посвящены тексты Цветаевой «Поэма горы» и «Поэма конца». Двадцать лет искала имя в книгах, расспрашивала знакомых поэта. И нашла. Им оказался советский шпион и военный Константин Родзевич, возможный отец Георгия (Мура), сына Цветаевой. Ванечкова трижды встречалась с ним лично, а по телефону продолжала общаться до самой его смерти. 

Роман Гринь — не только попытка рассказать об отношениях, которые связывали несвободную Цветаеву и Родзевича, и реконструировать образ человека, разрыв с которым поэт переживала очень сложно. Это и автофикциональный текст, и лирическая проза, и эссе о поиске крова, об оцепенении и немоте. Парижский пригород Медон в романе, в отличие от пригорода цветаевских поэм, — место между жизнью и смертью, настоящим и прошлым, место для всех лишних, изгнанников, эмигрантов. Гринь строит мост над бездной: поэт и его история не исчезнут, не «схлынут, как вода, как время, как вся прошлая жизнь». Пока автогероиня Гринь совершает воображаемую поездку в Медон, мимо проносится сама история: Пауль Целан и мост Мирабо, маркиза де Помпадур и «водоносная гора», время немецкой оккупации и все ближе призрак воображаемого пешехода, героя этой книги — Константина Родзевича.

Это роман-коллаж. Между автофикциональными главами с расстоянием в двадцать лет появляются исследователи Гражданской войны в Испании Алан и Брюно. Алан ищет съемную квартиру, заехав с приятелем на просмотр дома, арендовать который, по словам риелтора, было бы большой удачей. Рабочие выносят вещи на свалку: хозяин живет в доме престарелых и вряд ли вернется. Тем временем Брюно разглядывает документы, которые сжигают в камине. Отчеты Военных коллегий СССР, рисунки и письма, фальшивые документы, фотографии, печать Интребригад. Старик непрост. Им оказывается русский по фамилии Родзевич.  Чем не начало детективной истории? 

Образ Родзевича, фамилию которого сама поэт «писала через „а“ — Радзевич» — и звала «Арлекином», симпатии не вызывает. «Стихов не читал, от литературы был далек, уважал силу… штормовая природа [женщин. — Прим. ред.] была ему неинтересна, для нее он был слишком банален, слишком прост, слишком холоден». На страницах романа появляются и его ядовитый стих, посвященный Владимиру Сцепуржинскому (Сепуру), которому Родзевич «с радостью и облегчением передаст дочь на воспитание», и плохо сложенное стихотворение на французском. Что общего могло быть между великим поэтом Мариной Цветаевой и «беспринципным хитрецом и казановой» Константином Родзевичем? Вместо многих Пьеро Цветаева наконец встречает «героя в зловещей черной маске»: эти отношения с самого начала обречены. «Потомок тех, кто никак не может умереть на земле, а значит — носит с собой эту смерть повсюду», ничего не смог предложить поэту, но подтолкнул Цветаеву к созданию нескольких пронзительных текстов.  

Девяностолетний Родзевич, к которому приедут друзья, «выглядел испуганным и непосильно уставшим от жизни, тяжело дышал и, кажется, уже видел что-то другое, то, чего они не видели». Притворяется ли он по старой шпионской привычке? «Ни об Испании, ни о Франции, ни о Чехии, ни о России он говорить не хотел, выходил из молчания сухим хрипом или беззвучно шевелил челюстью и время от времени многозначительно поглядывал на дверь…» На вопросы о том, кто изображен на рисунке, сделанном его рукой, бывший военный вскользь бросает: «Один наш поэт». Родзевичу в середине романа дается слово — Алан находит автобиографию, в которой тот подробно рассказывает о своей жизни, в конце длинного списка личных достижений добавив, что был знаком с Мариной Цветаевой. Поэту рядом с этим человеком не находится места и здесь: пара сухих предложений — для истории. 

«Один наш поэт» — жена Сергея Эфрона-Андреева, работавшего на советскую разведку. Эфрон «влюбился» в Союз, хотел вернуться. Двенадцать пуль в тело секретного агента ГПУ-НКВД Людвига Игнатия Рейсса, рассекречивание участников дела, в том числе и Эфрона, скорый отъезд по требованию руководства — все это приблизило выстрел, который прозвучал в Коммунарке в 1941-м. Знала ли Цветаева о том, чем занимается ее муж? Этим вопросом задается Гринь, этот вопрос беспокоит и меня. Изменило бы это что-то в ее судьбе, в судьбе ее детей? Сослагательное наклонение в романе звучит трагически. Аля «наверняка стала бы большим автором», Георгий — «закончил бы жизнь известным художником», и, хочется продолжить, судьба самой Цветаевой могла бы сложиться иначе, но теплоход «Мария Ульянова» неотвратимо унес оставшуюся часть семьи обратно, в советский Ленинград. Родная страна оказалась не тем местом, куда стоило возвращаться. 

В медленных перволичных главах голос автогероини пробивается сквозь пелену лет, ищет «живой портал», читатель вместе с ней перебирает фотографии незнакомых и уже мертвых людей в антикварных магазинах. Прошлое, до которого с каждым днем все сложнее дотянуться, оборачивается россыпью людских судеб и сложным синтаксисом, рождением особого рисунка. Лавка на рю Тер Нев в Медоне больше похожа на корабль, рассекающий само время:  «компасы разных эпох», телескопы и старинные карты, коробка с фотографиями. Все в этом средневековом подвале странно, странен и разговор («Рыбы не молчат»), который откроет мотив невысказанности и невозможности постичь тайну совпадений. 

«Большая вода» и «маленькая вода» озер, о которых размышляет авторка  в начале романа, — место, где царят иные законы: зрение обманывает, давление увеличивается, понимание друг друга усложняется. Погружение на дно — это невозможность дышать свободно. Рыбы лишены голоса, «рыбий» мотив звучит до последней страницы: от настоящей фамилии маркизы де Помпадур (Poisson, «рыба») до фотографии, с которой на читателя смотрит «рыбьими глаза» Аля Эфрон, а мама героини «по-рыбьи перетекает» из комнаты в комнату, прощаясь с квартирой, «точно так же, как наш поэт в ноябре 1934 года». Поиск места, где можно быть как рыба в воде, иногда продолжается всю жизнь. 

Фотографии, документы, истории — заклинание против небытия: «…чувствую в себе некое размытое, едва уловимое, но все же подобие всесилия, — замечает рассказчица, — способного …восстановить, вернуть из рассеянной тьмы эти две безместно угасшие жизни». За несколько месяцев до приезда рассказчицы во Францию умрет дочь Родзевича Наталья Козина («последняя еле-еле держащаяся за тот мир тонкая ниточка жизни») — свидетелей все меньше. А эта русская семья посмертно разделяет судьбу многих: точно неизвестно, где похоронена Цветаева. Могилы нет у Георгия, нет ее и у Сергея Эфрона, как нет могил и у многих других, чья жизнь пришлась на страшные десятилетия сталинского террора. «Мы вас помним», — говорит Гринь, и если и не существует возможности вернуться и все исправить, то существует шанс хотя бы не дать исчезнуть прошлому в воронке забвения, найти им, всем этим людям, хотя бы умозрительно, место: 

«Я закладываю на этот медонский дольмен первый камень памятной башни — их башни, их торика — и произношу заклятие, чтобы все тире вышли из этого текста в жизнь и превратились в веревку, в линию, в мост — длиной в три тысячи километров, в восемьдесят с лишним лет — и обвязали тела отца, матери и сына, раскиданных по родной земле. Пусть отныне этот дольмен, раз нет у них, мертвых, своего места, станет их надгробным камнем, кенотафом, где живые смогут составить торики и так подать им знак: мы вас помним». 

«До полного приема остранения мне не хватало лишь стать эмигрантом», — заметит авторка в предисловии. Реальность — соучастник письма, а прошлое обязательно станет частью настоящего, таковы законы автофикшна. В книге Гринь ничего не сказано о происходящем сегодня, но атмосфера эпохи угадывается. Так, в автобиографии Родзевича подробно говорится о меняющихся на его глазах политических событиях. Рычаг-время смещается: «…и немецкая оккупация Крыма, и короткий период реакционного гетманского режима, навязанного извне Украине, и переменчивый исход борьбы против белых, и неослабное отражение коммунистами всех попыток иностранной интервенции». Подземная станция парижского вокзала Аустерлиц напомнит сражение с Наполеоном, а станция имени Франсуа Миттерана невольно наведет на ассоциации с другим человеком. Многие десятилетия спустя история повторяется: все уже было, все еще не закончилось. «Когда здесь, в этом моем подвале, стекла звенят в рамах при сильных порывах ветра, дующего с побережья, я понимаю, что это и есть мой дом, то самое место, которое я всегда искала, вот такими путями — она сделала руками волну, место свое, но не у себя. Иногда, чтобы это понять, нужно пожить далеко от дома, от места, где родился», — скажет владелица лавки в Медоне. Гринь будто смотрит в калейдоскоп: секунда — и прошлое наслоилось на настоящее, и уже не разобрать время, да это и не важно. Важно дать этому слово. Путь, начатый на подземной станции парижского вокзала, завершается «недалеко от моста Аустерлиц, под которым, бывает, иногда находят подброшенных в чемоданах мертвых», — круг замкнулся. Незнакомые лица с фотографий становятся «родственниками», холод и расстояния преодолеваются — стоит протянуть руку. Мерцает, расщепляется пространство, а любимая героиней камера Rolleiflex — символ периода, когда «закончилась Вторая мировая война и еще не началась Третья», — свидетельствует: человек есть. Створкой затвора фотоаппарата схватывает мгновение.