Море высохло, память осталась

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дания Жанси. DRUZHBA. М.: Эксмо, 2026

У романа Дании Жанси «DRUZHBA» есть качество, которое сегодня встречается не так уж часто: ему действительно есть что защищать от забвения. Казань начала XX века, татарский язык и книжная культура, история каракалпаков, Арал, семейная память, несколько любовных историй, протянувшихся через поколения, — автор собирает все это в одну конструкцию, в которой прошлое постоянно просачивается в настоящее.

Есть только одно «но»: иногда кажется, что Жанси боится оставить читателя без инструкции.

Роман устроен довольно хитро. В 1916–1917 годах Сунчеляй и Алия оказываются внутри исторического перелома; спустя десятилетия Булат приезжает в Муйнак, где обнаруживает уже не столько море, сколько память о нем; затем в современной Казани возникает Эвелина — человек из его собственного прошлого, и личная история героя начинает перекликаться с историей, которую роман рассказывал до этого. В итоге Арал, исчезновение языка, разлука и невозможность вернуть прошлое оказываются частями одной большой темы. Тема эта называется утратой.

Сама по себе конструкция хороша. Более того, лучшие места романа возникают именно там, где Жанси не пытается ее продемонстрировать. Например, в сценах, связанных с Сунчеляем и типографией: здесь язык оказывается не отвлеченной культурной ценностью, а материальной вещью. Буквы набирают руками, текст физически складывается из отдельных элементов, и потому страх перед исчезновением языка приобретает вполне телесный смысл.

Еще лучше работает эпизод, в котором Сунчеляй читает стихи татарского поэта Габдуллы Тукая. Татарская строка для него одновременно понятна, прекрасна и почти физически ощутима: «танец букв, витиеватые, они колют острыми пиками и баюкают волнами». Здесь роман попадает точно в собственную тему: письмо становится предметом памяти, а чтение — способом удержать исчезающий мир.

Досадно, что после таких сцен Жанси нередко начинает объяснять, что именно мы только что почувствовали.

Это вообще главный недостаток «DRUZHBA». Роман слишком часто не доверяет собственным образам. Если море высохло — оно обязательно должно оказаться символом. Если человек потерял язык — это должно стать символом исторической катастрофы. Если любовь не состоялась — она тоже должна войти в ту же систему. Если герой читает старую тетрадь — тетрадь уже не может быть просто тетрадью: она обязана соединить поколения.

В результате символическая сеть постепенно становится заметнее самой истории. Особенно это касается Арала. В Муйнаке автору удается поймать довольно страшную вещь: экологическая катастрофа показана не как абстрактная трагедия, а как изменение повседневности. Меняется климат, исчезает рыба, люди топят дома саксаулом, море отступает вместе с привычным образом жизни. Но рядом с этим реалистическим Аралом все время существует Арал мифологический — море, которое якобы уже уходило и возвращалось, реагируя на человеческое зло.

Есть в этом что-то очень понятное: если невозможно вернуть море научным способом, хочется хотя бы оставить возможность вернуть его легендой. Сам герой признается: «Чем больше узнаю, по каким причинам это невозможно, тем больше хочется верить в легенды».

Вот здесь роман особенно интересен. Потому что противоречие не нужно разрешать. Наоборот, оно и есть содержание книги: знание говорит, что море не вернется, память отвечает, что когда-нибудь оно все-таки должно вернуться.

Но Жанси иногда словно считает необходимым проговорить этот конфликт еще несколько раз — другими словами, через других героев и другие символы.

То же происходит с любовью. История Булата и Эвелины могла бы быть отдельным, довольно камерным романом внутри большого романа. В ней есть неловкость, ревность, зависимость, старое чувство, которое не умерло, но уже не может стать основанием для общей жизни. Булат в конце понимает довольно простую вещь: встречаться с Эвелиной прежним образом он больше не сможет. Это не героическое решение и не красивый романтический жест. Скорее признание собственного поражения. И именно поэтому оно убедительно.

В финале герой думает о себе почти в унизительном ключе: «потеряшка я, лузер». Это гораздо живее многих более тщательно выписанных страниц романа. Здесь человек наконец перестает быть носителем культурной памяти и становится просто человеком, которому больно.

Вообще, «DRUZHBA» заметно выигрывает, когда ее герои оказываются меньше собственных символических функций.

Сунчеляй тогда не «представитель исчезающего мира», а человек, который не сумел написать о любви. Булат не связующее звено между эпохами, а человек, приехавший в чужой город и вдруг оказавшийся кому-то полезным. Эвелина не проводник в пространство искусства и памяти, а женщина, которая слишком поздно вспоминает одну старую историю.

Но роман снова и снова увеличивает масштаб. Это происходит и на уровне языка. В тексте много культурных подробностей, татарских и каракалпакских слов, пояснений, исторических справок. Сама по себе эта насыщенность вполне оправдана: книга очевидно написана человеком, который проделал большую исследовательскую работу. В конце даже приведен отдельный список литературы, использованной при создании романа.

Однако исследовательская добросовестность и художественная необходимость — разные вещи.

Автор знает очень много и временами хочет, чтобы читатель тоже узнал все. Отсюда ощущение, что внутри романа периодически открывается маленький музей: вот историческая деталь, вот этнографическая, вот языковая, вот литературная. Экспонаты действительно интересные. Но роман не обязан проводить по ним экскурсию.

Само название «DRUZHBA» тоже кажется частью этой проблемы. Слово набрано латиницей и звучит почти как название какого-нибудь международного проекта, хотя внутри книги речь идет о вещах куда более интимных: о привязанности; невозможности расстаться с прошлым; о людях, которые оказываются связанными друг с другом сильнее, чем им хотелось бы. Возможно, эта внешняя простота и задумана как контраст с огромным историческим материалом. Но складывается скорее ощущение заранее составленной программы: сейчас мы будем соединять людей, эпохи и культуры.

И роман действительно соединяет. Иногда слишком старательно.

Самая удачная часть «DRUZHBA» — та, где соединение происходит само собой. Когда Сунчеляй смотрит на текст Тукая и вспоминает Алию. Когда высохшее море оказывается не пейзажем, а причиной того, почему старики рассказывают о прошлом. Когда Булат понимает, что язык собственной истории уже не вполне ему принадлежит. В этих местах роман не нужно подталкивать: связь между личным и историческим возникает естественно.

А вот когда автор начинает эту связь формулировать, текст становится предсказуемее.

Финал показателен. Эвелина вспоминает старую идею — написать симфонию об Алии и Сунчеляе. Название уже существует: «Сказки Синеморья». Потом она говорит: «Время пришло». Это эффектный финальный жест. И одновременно слишком эффектный.

В нем есть все, что роман любит: прошлое, искусство, море, любовь, память, возвращение к незавершенной истории. Можно поставить точку — и она будет стоять довольно уверенно. Но именно поэтому финал чуть-чуть напоминает не мучительно найденное решение, а заранее известный ответ, который долго готовили в предыдущих главах.

Хотя, возможно, «DRUZHBA» как раз и интересна своей невозможностью решить то, о чем она рассказывает.

Море не возвращается. Прошлое не перетекает в настоящее. Потерянный язык нельзя восстановить одним стихотворением. Любовь не приводит к совместной жизни только потому, что спустя годы люди все еще любят друг друга. И даже искусство здесь не спасает — оно может только зафиксировать исчезновение.

Это довольно жестокая мысль для романа, который почти все время занят спасением. И пожалуй, самая сильная.

Потому что «DRUZHBA» лучше всего читается не как роман о дружбе и даже не как роман о любви. Это роман о невозможности что-либо удержать в прежнем виде. Вода уходит, люди уезжают, слова становятся непонятными, чужая история превращается в собственную, а собственная — в историю для кого-то следующего. Остается текст.

Жанси верит, что текста достаточно, чтобы не дать исчезнувшему исчезнуть окончательно. Иногда эта вера делает роман тяжеловесным: он слишком много объясняет, слишком часто подчеркивает собственные символы и слишком бережно раскладывает перед читателем свои смыслы. Но иногда происходит обратное.

Одна буква оказывается важнее исторической справки. Один старый голос — убедительнее красивой метафоры. Человек, который понимает, что уже ничего не исправит, — интереснее человека, который должен воплотить в себе целую эпоху.

И тогда «DRUZHBA» перестает быть романом, который рассказывает нам о том, что необходимо помнить. Она становится романом о том, что память сама по себе довольно ненадежна, — и именно поэтому мы так отчаянно за нее держимся.