Медленный крот Французской революции

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Роберт Дарнтон. Революционный темперамент. Париж в 1748–1789 годах. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с английского Александра Кырлежева. Содержание

Примерно четыре десятилетия назад, когда все прогрессивное человечество готовилось отмечать 200-летие взятия Бастилии, историк Франсуа Фюре безапелляционно констатировал: Французская революция кончилась. В политическом смысле он, безусловно, был прав, поскольку Франция на тот момент уже необратимо стала республикой — ни о каком возвращении к Старому порядку давно не было и речи. Другое дело — интеллектуальная история Французской революции. Здесь, кажется, впору вспомнить еще одно расхожее высказывание на тему, которое принадлежит Чжоу Эньлаю, «второму человеку» в Китае времен Мао Цзэдуна. Как известно, на вопрос журналистов о том, что он думает о (Великой) Французской революции, Эньлай ответил: еще рано об этом судить. 

Именно эта оценка неизбежно вспоминается при чтении книги Роберта Дарнтона, посвященной событиям, предшествовавшим революции, которые преподносятся с точки зрения разнообразных медиа того времени — от прессы, официальной, полуподпольной и запрещенной, до уличных песен и вездесущих слухов. Обращаясь к этим источникам, Дарнтон дает невероятно сложную картину четырех предреволюционных десятилетий, и на фоне тысяч исследований, посвященных этому периоду, «Революционный темперамент» занимает совершенно особое место. Эта книга 2023 года, венчающая серию предшествующих работ Дарнтона (на русском издавались «Великое кошачье побоище», «Поэзия и полиция», «Цензоры за работой», «Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции», «Литературный Тур де Франс», все выпущены издательством НЛО), действительно становится в один ряд с лучшими книгами по истории Французской революции, как классическими, так и современными.

Общественное мнение существует

Интеллектуальная траектория гарвардского и принстонского профессора, кавалера ордена Почетного легиона Роберта Дарнтона настолько прочно связана с Францией, что ничего не знающий об авторе читатель, который впервые берет в руки его книги в английском оригинале, возможно, заподозрит, что они написаны французом. Имя Robert Choate Darnton и правда выглядит одинаково аутентично на обоих языках, хотя этот истинный янки, как характеризует его коллега Карла Хессе из Калифорнийского университета в Беркли, родился в Нью-Йорке в семье репортеров New York Times, а стимулом для его интереса к истории стала судьба отца, погибшего на тихоокеанском фронте Второй мировой. Со стороны французских интеллектуалов одну из самых дорогих похвал в адрес Дарнтона высказал Пьер Бурдьё в своей последней книге «Очерки самоанализа», где среди фигур, оказавших влияние на его социологическое мышление, он упоминает Дарнтона наряду с другими американцами — социолингвистом Уильямом Лабовом и историческим социологом Чарльзом Тилли. Тому же Бурдьё принадлежит и еще одна блестящая оценка работ Дарнтона: их главный недостаток как научных трудов состоит в том, что автор слишком хорошо пишет. Как редактор я видел свою главную задачу в том, чтобы передать это блестящее качество письма Дарнтона в русском переводе, но, насколько это удалось, судить, конечно, читателю.

Между тем «Революционный темперамент» напоминает о фигуре Бурдьё и в ином, концептуальном контексте знаменитой статьи французского социолога «Общественного мнения не существует», где объектом критики становится то общественное мнение, которое, предположительно, фиксируют соответствующие опросы. В обоснованности такой провокационной постановки проблемы нет никаких сомнений: как конструируются пресловутые «опросы общественного мнения», чтобы последнее оказалось подгонкой под заранее готовый ответ, в самом деле прекрасно известно. Но как быть в ситуации, когда сам концепт «общественное мнение» только появлялся в работах философов Просвещения (хотя до его институционального оформления было еще далеко) — но само общественное мнение уже, безусловно, существовало, пусть даже в самом рудиментарном виде пресловутых слухов? Именно на этот вопрос и отвечает Дарнтон, детально описывая то, как французское общество — а заодно и государство — в последние десятилетия Старого порядка пришло к простой мысли, определяющей динамику любой революции: так дальше жить нельзя. 

«Общественное мнение» в самом деле сложно попробовать на ощупь — чаще всего это явно не пресловутая объективная реальность, данная нам в непосредственных ощущениях. Однако в переломные моменты истории, когда, перефразируя мем еще одной французской революции, структуры все же выходят на баррикады, общественное мнение сгущается настолько, что ощущение неизбежных перемен, как говорится, разлито в воздухе. Признавая, что общественное мнение трудно поддается дискурсивному выражению, Дарнтон тем не менее находит нужную формулировку — «революционный темперамент», понимая под последним словом «некое расположение духа, закрепляемое опытом, по аналогии с закаливанием стали в процессе нагревания и охлаждения». 

Здесь же, на одной из первых из почти семи сотен страниц книги Дарнтона, упоминается термин «коллективное сознание» еще одного крупнейшего французского социолога — Эмиля Дюркгейма, — хотя само название книги, «Революционный темперамент», скорее напоминает о другом важнейшем дюркгеймовском понятии — collective effervescence. На русский оно обычно переводится как «коллективное бурление», хотя этот вариант не передает всех коннотаций французского оригинала, среди которых есть и такой добавочный смысл: effervescence — это процесс собирание газов в бутылке с игристым вином, которые вырываются наружу при вытаскивании пробки. Всякий, кто хоть раз открывал игристое, знает, насколько непредсказуем этот процесс и к каким последствиям он может привести, если что-то пойдет не так. В этом смысле четыре десятилетия, предшествующие Французской революции, в описании Дарнтона и предстают таким коллективным effervescence, завершившимся взрывом 14 июля 1789 года.

«Мясо» и «эфир» для теорий революции

Здесь же, во введении к книге, Дарнтон обозначает свою методологическую позицию, которая идет вразрез с подходом знаменитой французской школы «Анналов», ориентированной на изучение исторических структур «большой длительности». Как выразился однажды важнейший представитель этого направления Фернан Бродель, события есть не более чем «пыль истории», однако Дарнтон настаивает, что «событийной истории» «по-прежнему можно найти новое применение», видя в ней не просто «фиксацию того, что происходило», а способ понять, «какой смысл люди придавали происходящему». 

Такая установка заодно и полемизирует с подходами исторических социологов, для которых события зачастую выступают лишь иллюстрацией макротрендов. Из работ новых теоретиков революции, таких как Теда Скочпол, Чарльз Тилли, Джек Голдстоун и другие, мы хорошо знаем о наборе факторов, стечение которых приводит к революционным взрывам — раскол элит, фискальный кризис, внешнеполитические неудачи, массовая мобилизация. Но эти абстрактные и претендующие на универсальность формулировки — «скелет» революций — всякий раз требуют наполнения событийной конкретики, того «мяса», благодаря которому история обретает живой смысл. Задача, разумеется, несколько парадоксальная, поскольку мы заранее знаем финал: рассказ о последних десятилетиях Старого порядка неизбежно завершится взятием Бастилии. Но почему Французская революция началась именно в 1789 году, хотя все перечисленные факторы были в наличии и раньше (в описываемый Дарнтоном период современники не раз ощущали в парижской атмосфере «дух бунта»)? Была ли она в самом деле неизбежной?

Эти вопросы остаются в книге Дарнтона без ответа — точнее, размышления над ними он оставляет читателю, напоминая в эпилоге, что деятели революции были «обычными людьми, оказавшимися в исключительных обстоятельствах». Первым делом на ум приходит известная мысль о том, что крот истории роет медленно, но основательно. Для того чтобы процессы, происходящие в верхах, наподобие пресловутого раскола элит, встретились с низовым подъемом, действительно требуется время, и здесь принципиальную роль действительно играет медийный фактор. Дарнтон не теоретик революций, но в детальном описании роли медиа в подготовке 1789 года он, кажется, нащупывает действительно важное дополнение к построениям макросоциологов. Для «большого скачка» к революции требовался очень продолжительный подготовительный период, учитывая то, что очень многие привычные для нас институты медиа — СМИ, пресс-службы, пиар-агентства, — как и собственно информационная политика, во второй половине XVIII века существовали лишь в зачаточном состоянии. Достаточно сравнить картину, которую изображает Дарнтон, с ролью медиа в революционных событиях последних десятилетий (в частности, роль магнитофонных записей с выступлениями имама Хомейни в исламской революции в Иране или канала «Аль-Джазира» и соцсетей в событиях «арабской весны»), чтобы предельная значимость этого фактора стала очевидной.

У парижан XVIII века, конечно же, не было интернета и телевидения, а тогдашние газеты были доступны далеко не всем, поэтому общественное мнение во многом формировало то, что буквально витало в воздухе — разговоры в кафе, слухи, сплетни, остроты, песни на злободневные темы, пересказы новостей и т. д. Но не следует недооценивать эффективность этих механизмов, характерных для начального этапа становления информационного общества, где «происходило смешение новостей из устных, рукописных и печатных источников». Чисто технологически этот «прямой эфир», естественно, несравним с современными медиа, но его воздействие на умы порой было столь же тотальным, как сегодня: 

«В аудио- и визуальной коммуникации — в разговорах, письмах, печати или изображениях — не было никаких границ. Скажем, слухи незаметно превращались из случайных сплетен в крамольную bruits publics (молву). О широте диапазона можно судить по словам, которые были в ходу в то время: commérage, potin, ragot, on dit, rumeur, murmure, tapage, bruit public — сплетни, пересуды, болтовня, слухи, шумиха, молва. Разные формы принимали и остроты: bon mot, épigramme, pont neuf (колкости, эпиграммы, народные песни), зачастую появлявшиеся в печати после того, как кто-то случайно употребил их в разговоре». 

Наверное, самым показательным предреволюционным сюжетом, демонстрирующим всесильность этой как бы рудиментарной системы медиа, служит скандальная история с ожерельем Марии-Антуанетты, которой Дарнтон уделяет в книге особое внимание. «Мистификация, предательство, мошенничество, любовь, брак и, возможно, трагическая катастрофа» — так, согласно формулировке одной из тогдашних газет, выглядел рецепт новости, которая будет оставаться главной темой городских толков на протяжении нескольких месяцев. Добавим к этому список действующих лиц — от королевы-«австриячки», которая, предположительно, изменяла мужу с кардиналом де Роганом, до разномастных аферистов во главе с загадочным графом Калиостро. Именно история об исчезнувшем ожерелье окончательно продемонстрировала, что общественное мнение стало незримой силой, с которой так и не смог совладать Старый порядок, даже несмотря на полную объективную непричастность королевы к этой афере:

«Остановить сплетни было невозможно. Известия о фантастической роскоши королевы приводили парижан в ужас: сообщалось, что в 1781 году для нее были приобретены бриллианты на сумму 750 тысяч ливров, в 1785 году были изготовлены серьги за 800 тысяч ливров, а в 1787 году был куплен фарфоровый сервиз почти за миллион ливров… Когда в 1781 году Мария-Антуанетта родила дофина, Париж взорвался от восторга, и при ее появлении в королевской ложе Оперы ей неизменно аплодировали. Но во время официального визита в Париж в мае 1785 года простые люди отказывались кричать „Да здравствует королева!“, когда она проезжала по улицам… Одни объясняли это пренебрежительное отношение тем, что Мария-Антуанетта не зашла в церковь Св. Женевьевы… Другие увидели в этом событии результат распространения клеветы, песен и враждебных эпиграмм. В августе 1787 года парижане действительно встретили королеву улюлюканьем и шипением… К этому времени негодование по поводу разорительных привычек Марии-Антуанетты уже переросло в ненависть».

Вывод, который делает Дарнтон из этой истории, вполне очевиден: ее подробности, мгновенно появлявшиеся в «эфире», «действовали на воображение парижан таким образом, что подрывали легитимность монархии». Но эта делегитимизация власти, о которой так любят рассуждать в абстрактном ключе политологи и социологи, вытекала не из какого-то теоретического осмысления французами происходящего в их стране, а из предельно конкретного факта: «К июню 1786 года некоторые парижане помыслили немыслимое: кардинал попытался наставить рога королю. Что же это за режим, если главные его сановники ведут себя подобным образом?»

И теперь живее всех живых

Стоит сказать несколько слов и о том, какое место работа Дарнтона занимает в настоящем океане работ о Французской революции. Большая книга об этом событии и его предыстории, несомненно, требует серьезного писательского таланта, и здесь «Революционный темперамент» продолжает линию, которую задал еще Томас Карейль в классической «Французской революции», написанной в середине XIX века. Этот труд до сих пор остается образцом блестящего стиля, и если бы его автор прожил еще несколько лет, он бы наверняка получил Нобелевскую премию по литературе. В свою очередь, Дарнтон, не менее талантливый стилист, не просто реабилитирует нарративную историю — он еще и превращает ее в текст, от которого читатель получает настоящее удовольствие. Не так уж часто приходится брать в руки книги, от которых не просто невозможно оторваться — в которых начинаешь жить, — и «Революционный темперамент», безусловно, стоит в этом ограниченном ряду. Цитировать Дарнтона можно страницами буквально с любого места — вот, скажем, фрагмент о нравах Версаля:

«Среди картин, возникавших в воображении парижан, ничто не могло сравниться с возможностью заглянуть в малые апартаменты Версаля — в личные покои Людовика XV, где он отдыхал со своими любовницами и ближним кругом, а еще лучше — в Олений парк, ту часть Версаля, где к услугам короля содержались сексуально привлекательные женщины для свиданий на одну ночь. Обычные люди в такие места, конечно, никогда бы не попали, но они представляли их в своем воображении, исходя из сплетен и подпольной литературы. Полиция отслеживала разговоры о любовных делах королевской династии и любые прочие толки, которые могли казаться крамольными, однако секретные агенты сообщали в основном о пустяках. Секс вне брака в Версале был совершенно обычным делом. Наличие у короля любовниц воспринималось как должное, а всеобщий любимец Генрих IV вызывал восхищение своей склонностью к распутству. Статус maîtresse en titre — официальной фаворитки короля — при дворе пользовался уважением».

Но, пожалуй, самая удачная находка Дарнтона — это галерея ключевых фигур предреволюционных десятилетий, которым посвящены отдельные главы: Руссо, Бомарше, министры финансов Неккер и Калонн, Мирабо и многие другие. Такой подход, разумеется, тоже требует изрядного литературного таланта, но в итоге оказывается беспроигрышным: достаточно вспомнить одно из лучших массовых изданий, посвященных Французской революции, — книгу советского историка Александра Манфреда «Три портрета эпохи Великой Французской революции». Дарнтон, конечно же, помнит о том, что в слове «история» заложено как минимум два смысла: история как описание прошлого и история как сюжет человеческой жизни, и в «Революционном темпераменте» отделить одно от другого практически невозможно, да и не нужно. И даже если читатель вполне неплохо представляет себе биографию того или иного персонажа, в изложении Дарнтона она все равно предстанет в новой динамике его стремительного, насыщенного деталями, но при этом совершенно прозрачного стиля:

«На момент своего ареста в мае 1777 года Мирабо был не слишком знаком публике, но уже успел приобрести впечатляющую репутацию. Внешность Мирабо описывалась идиомой beau-laid („красивый урод“): его лицо было обезображено следами оспы. Неотразимый в своем уродстве и излучающий энергию, Мирабо нарушал всевозможные правила, соблазнял женщин и как только мог бросал вызов властям. В юности, когда он был безрассудным кавалеристом, дурное поведение и любовные похождения довели Мирабо до заключения в цитадели Иль-де-Ре, после того как его отец, маркиз де Мирабо, знаменитый физиократ, сам добыл lettre de cachet — указ об аресте сына без суда и следствия. После освобождения Мирабо затеял интригу, намереваясь жениться на наследнице крупного состояния, которая была помолвлена с другим человеком. Ему удалось жениться на ней, однако он не смог получить приданого, поскольку разгульный образ жизни Мирабо оттолкнул от него не только собственного отца, но и отца его супруги. После того как долги Мирабо достигли 300 тысяч ливров, он ушел от жены и снова угодил в тюрьму… В крепости Жу, где оказался Мирабо, с ним обращались мягко, и он смог часто бывать в кругу „отцов“ близлежащего города Понтарлье. После того как он соблазнил 22-летнюю супругу 70-летнего маркиза де Монье, они сбежали в Швейцарию, а затем в Амстердам, где Мирабо добывал скудные средства литературной поденщиной. Тем временем суд в Понтарлье приговорил его к смертной казни за совращение и похищение…» 

Наконец, тот круг источников, с которыми работает Дарнтон, несомненно, обеспечивает «Революционному темпераменту» роль новаторского исследования, демонстрирующего, что Французская революция — это поистине неисчерпаемая тема (в этом же контексте стоит упомянуть прекрасную работу исторического социолога Джона Маркоффа «Отмена феодализма», основанную на анализе наказов Генеральным Штатам 1789 года). Вот далеко не исчерпывающий перечень материалов, к которым обращается Дарнтон: правительственные указы, судебные протоколы, памфлеты, газеты, включая подпольные «листки», песенники, афиши, рекламные объявления, вывески, уличные граффити, гравюры, не говоря уже о книгах — от знаменитой «Энциклопедии» до пасквильных сочинений, попадавших во Францию контрабандой. Все это многообразие медиа и создает эффект присутствия — главное достоинство «Революционного темперамента», благодаря которому эта книга будет одинаково интересна и для специалистов, и для обычных читателей.