Лето Средневековья

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Генри Адамс. Мон-Сен-Мишель и Шартр. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Владимира Петрова. Содержание

«Юноши и девушки редко ценят романскую архитектуру по достоинству, предпочитая готику», — пишет Генри Адамс и тут же объясняет, кому она нужна по-настоящему: тем, кто прожил много и устал, у кого не осталось честолюбивых порывов, «чья жизнь напоминает обрушившийся свод». Они приходят сюда отдохнуть после долгого паломничества. «Но и здесь им не суждено обрести глубокий покой».

Трудно найти более точный автопортрет. В 1895 году, когда Адамс отправился в собственное паломничество по нормандским дорогам, ему было 57 лет. Он был выходцем одной из самых влиятельных фамилий Америки: его прадед Джон Адамс — отец-основатель и второй президент США, а дед Джон Куинси Адамс — шестой президент. Однако сам Генри в политику не пошел: недоучившийся юрист, он семь лет преподавал в Гарварде средневековую историю, написал девятитомную историю США эпохи Джефферсона и Мэдисона и называл себя «консервативным христианским анархистом». В этом самоопределении сходятся главные черты его письма: аристократический скепсис, тоска по прошлому и убежденность, что человечество движется к упадку, а лучшая эпоха осталась позади, в Средних веках.

Книга «Мон-Сен-Мишель и Шартр» вышла в 1904 году частным тиражом для друзей, а в 1913-м в доработанном виде была издана публично при поддержке Американского института архитекторов. Адамс дал ей подзаголовок «Опыт о единстве XIII века» и просил читать вместе с «Воспитанием Генри Адамса» — автобиографией, которую он мыслил как опыт о множественности века XX.

По названию о содержании судить не стоит. Михаил Майзульс в предисловии прямо предупреждает: тому, кто хочет разобраться в средневековой архитектуре, витражах или культе Девы Марии, начинать с Адамса не нужно. На каждую тему есть работы «и точнее, и полнее, и намного новее». Адамс важен не как источник сведений о Средневековье, а как свидетельство того, зачем Средневековье понадобилось человеку XX века.

Формально перед нами действительно путеводитель: повествование ведет «дядюшка», сам Адамс, отправившийся в путь с абстрактной «племянницей». Это позволяет автору быть то ироничным, то сентиментальным, отпускать шпильки в адрес ученых и тут же поэтически восхищаться витражами и башнями. Но формат путеводителя кончается уже к третьей главе.

Два памятника в заглавии для Адамса не столько здания, сколько два лика христианства. Мон-Сен-Мишель посвящен архангелу Михаилу, суровому небесному воителю, близкому по духу воинственным нормандцам. Но ему отданы лишь три главы, а Шартр, храм Царицы Небес, занимает большую часть книги. Между ними два столетия, за которые, по Адамсу, «мужское» христианство уступило место «женскому». Отсюда лейтмотив: романика мужская, готика женская, а характер архитектуры определяется тем, какой из невидимых сил она служит.

«Архангел любил высоты», — с этих слов начинается первая глава, и вся книга держится на такой интонации: о небесных силах Адамс говорит как о заказчиках, у которых есть вкусы, привычки и характер. Дева Мария у него не предмет культа, а действующая, почти физическая сила. Это она потребовала света, и зодчие превращали стены в окна, поднимали своды и утончали опоры, пока церкви не начали падать. Это она настояла на цвете, и в Шартр свезли лучшее стекло Европы. Это она распорядилась планировкой апсиды, своих личных покоев.

Архитектуры в книге меньше, чем ожидаешь. Она быстро перестает быть предметом анализа и становится метаязыком, линейкой, которой Адамс измеряет все и вся. Шпиль — стремление души ввысь, роза — женский идеал красоты и благодати. Постройку частей собора Адамс сопоставляет с правлением королей, рождением и смертью важных для него фигур: он исследует не памятники, а время, в которое они были созданы.

Для этой цели автор пускает в ход и средневековую литературу. Ей отдана едва ли не треть книги, ведь, по Адамсу, она мало чем отличается от архитектуры. «Песнь о Роланде» Адамс читает как Мон-Сен-Мишель в стихах: суровую простоту романских аркад он находит в строфах, которые нормандский жонглер Тайфер пел перед битвой при Гастингсе. Готике соответствуют главы о трех королевах: Алиеноре Аквитанской, ее дочери Марии Шампанской и Бланке Кастильской, а также о «судах любви», Кретьене де Труа, «Окассене и Николетте» и «Романе о Розе». Женщина правит в этих историях так же, как Дева в Шартре, а трансформация куртуазной поэзии в сатиру Жана де Мена для Адамса — первая трещина в своде. Отдельная глава посвящена «Чудесам Богоматери» Готье де Куэнси, в которых Мария спасает всех своих отчаявшихся и порой нерадивых слуг и почитателей вопреки всем законам и Страшному суду. Этим автор подчеркивает, что готический собор в Шартре — памятник милосердию вопреки строгому правосудию Бога Отца и Сына.

В последних трех главах Адамс резко сходит с паломнических дорог и направляется в парижские школы, чтобы проверить свою идею единства на самом хрупком материале — мысли. Спор Абеляра с Гильомом из Шампо об универсалиях он разыгрывает как воображаемую сцену с репликами и считает его первым ударом по своду: разум, впущенный в Церковь, ставит под сомнение реальность общих понятий, а значит, и самой Церкви. Мистики Бернард Клервоский и Франциск Ассизский отказываются от школьной диалектики, и Адамсу их путь заметно ближе. Но завершает книгу Фома Аквинский: «Сумму теологии» Адамс разбирает как готический собор. Бог-перводвигатель в ней — фундамент, творение — стены и опоры, а свобода воли — замковый камень. То же опасное равновесие Адамс видит в соборе Святого Петра в Бове, чей свод рухнул через десять лет после смерти Фомы.

Как медиевист Адамс — дилетант высокого класса, но все же дилетант: он ошибается в датировках, поэтизирует и приписывает средневековому человеку целостность, которую тот вряд ли ощущал. Впрочем, ценность книги не в фактах. Как Рескин и Моррис в Англии, Адамс искал в Средневековье лекарство от промышленной цивилизации и написал не историю, а исповедь под видом путеводителя. В 1885 году покончила с собой его жена, и одержимость Девой нетрудно прочесть как сублимацию утраты.

Адамс мыслит превосходными степенями. Лучшая дата в европейской истории — нормандское завоевание Англии, а величайших людей трех столетий он перечисляет по пальцам: Вильгельм Завоеватель, Генрих II Плантагенет, Людовик Святой и Ричард Львиное Сердце. Проза его афористична и ближе к поэме, чем к очерку. Но это поэма о времени, которое автор придумал сам: его XII век — эпоха, когда «мир был юным», а боль и смерть волновали людей «не больше, чем здоровых медведей в горах». Через год после смерти Адамса Хейзинга выпустит «Осень Средневековья». Майзульс замечает: знай Адамс об этой идее, он мог бы назвать свою книгу «Летом Средневековья».

Лето, впрочем, кончается, и Адамс знал это лучше других. Увидев на Всемирной выставке 1900 года в Париже динамо-машину, он понял, что нашел символ своего века, и спросил себя, что играло ту же роль в XIII столетии. Ответом была Дева — величайшая сила, когда-либо двигавшая западным человеком. Задача историка, таким образом, — проследить, откуда эта энергия бралась и куда ушла. Все труды человека, пишет он в шартрских главах, ведут к той же милости, что религия до появления науки, меняется лишь способ выражения: «чудо или динамо-машина; купол или угольная шахта; собор или всемирная ярмарка». Мощь стали, угля и электричества должна была восполнить утрату веры в Марию.

В апреле 1912 года Адамс собирался плыть из Нью-Йорка в Европу первым обратным рейсом «Титаника» 20 апреля. Корабль затонул 15 апреля; среди погибших были двое его друзей — Фрэнсис Миллет и Арчибальд Батт. Через несколько дней после катастрофы Адамс перенес инсульт. Айсберг, пробивший обшивку «непотопляемого» лайнера, показал пределы веры, которая должна была прийти на смену вере в Деву: динамо-машина оказалась не надежнее готического свода в Бове. Адамс прожил еще шесть лет и умер в марте 1918-го, не дожив до конца войны, похоронившей все надежды на лелеемое им единство.