Лес в пространстве среди звезд

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Я возвращаюсь. Современная поэзия на идише в русских переводах. М.: Книжники, 2025. Составитель Йоэль Матвеев

Для многих читателей сам выход этой книги будет неожиданным. Я еще помню время, когда идиш воспринимался интеллигенцией с некоторой долей снисходительности — как один из «языков народов СССР», в отличие от освященного авторитетом Библии иврита. Это время прошло; колоссальные усилия заново сложившейся стараниями Валерия Дымшица и Исроэла Некрасова школы переводчиков, главным образом петербургских (среди которых, между прочим, известные русские поэты — Игорь Булатовский, Дарья Мезенцева, Ольга Аникина), заставили читателей по достоинству оценить создававшуюся на идише еврейскую литературу (и в частности, поэзию) первой половины и середины XX века. Но Моше-Лейб Гальперн, Лейб Квитко, Перец Маркиш, Ицик Мангер, Яков Глатштейн, Авром Суцкевер и другие великие модернисты — это прошлое. А что сейчас? Возможна ли сегодня значительная литература на идише?

Вопросы эти не праздные, ибо статус языка изменился принципиально. Идиш (когда-то официально именовавшийся «еврейским жаргоном») изначально был народным, даже простонародным языком, который литература «поднимала», делала достоянием интеллектуальной жизни, доказывала его эстетические возможности — как это было с «вульгарными» европейскими языками в Средневековье, эпоху господства латыни; как это в близкое нам время произошло с украинским, литовским, норвежским и другими языками. Но как только это произошло, идиш стал исчезать — в результате Холокоста и ассимиляции в диаспоре, в результате вытеснения ивритом в Израиле. Сейчас на этом языке говорят в замкнутых фундаменталистских еврейских сообществах, считающих кощунственным использовать в быту иврит и брезгующих языками иноверцев; они довольно многочисленны, но там не читают и не пишут стихов.

А кто читает и пишет? Те, для кого изучение этого языка — осознанный выбор. Причем выбор не политический: задачи возрождать ашкеназский субэтнос в диаспоре в том виде, в каком он существовал сто лет назад, никто не ставит, да это и невозможно. Идиш находится сейчас примерно в положении гэльского языка. Изучение его связано с осознанием ценности того прошлого, тех традиций, тех культурных и духовных возможностей, которые таились в созданной на нем поэзии. Достаточно ли этого для полноценного существования поэзии? Да, отвечают составители антологии.

Что же, откроем книгу. Качество русских переводов можно проверить — издание билингвальное. Это, правда, для знающих язык. Для других залогом служит репутация ну хотя бы Аникиной и Александры Глебовской. Сами поэты — Некрасов, Иоэль Матвеев — тоже выступают как переводчики своих и чужих стихов.

Рассмотрим же каждого из поэтов, стихи которых включены в книгу. Старшие из них — Лев Беринский, Феликс Хаймович, Михоэл Фельзенбаум — еще выросли в среде, где идиш был разговорным языком. В этом смысле их положение похоже на положение великих Мангера (в конце жизни) и Суцкевера (большую часть его долгой жизни): они несут память о языковой среде, которая исчезла; но, в отличие классиков, они начали писать и публиковаться уже после лингвистической катастрофы. При этом они — очень разные поэты. Беринский ориентирован на «левый фланг» советской поэзии в его самом эмоционально сдержанном и благородном варианте (Мартынов, Слуцкий, ранний Соснора, но не Вознесенский), но также на родственные явления в поэзии европейской. Беринский — поэт двуязычный, и его стихи на идише (и их автопереводы на русский, в данную антологию не вошедшие) гораздо экспрессивнее, «страннее» и радикальнее его русских стихов (интересный контраст, скажем, с Геннадием Айги, относительном традиционалисте в чувашских стихах и дерзком модернисте — в русских). В поздних стихах Беринского, переведенных О. Матвиенко, эти черты чуть-чуть смазаны, но заметны:

Поутру все увидели: облаком снежным,
Небывалым вдали горизонт заслонило —
Во всю ширь, от воздушно-зеленого леса
До залитого солнцем моста,
По которому мчат поезда.
Не оттуда, но только туда.

Хаймович, поэт из Минска (и тоже двуязычный автор — второй его язык белорусский), по словам автора предисловия В. Дымшица, «традиционен в лучшем смысле этого слова». Причем речь идет о традиции именно еврейской поэзии на идише, и именно поэзии, создававшейся в Белоруссии (Лейб Найдус, Моше Кульбак). Не стремясь к формальной экспрессии, не ошеломляя сложными образами, умело владея устоявшимися стиховыми формами, органично вводя в стихи элементы еврейского и белрусского фольклора, поэт избегает, однако, банальной гладкописи и присущей ей одномерности. Простыми средствами он достигает остроты и глубины — и переводчик И. Нахмансон передает это:

Я знаю, что, во мраке кроясь,
как Ангел смерти — Малхамовес, —
следит сова за мною. Кыш!
Ты мнишь, что я твоя добыча?
Но я — не мышь!

Фельзенбаум рядом со строгим Хаймовичем выглядит раскованным и язвительным лицедеем, почти клоуном. За ним, уроженцем плолодородной и чувственной Бессарабии, кажется, стоит совсем другая линия еврейской культуры — прежде всего Мангер (и переводит его Глебовская, в активе которой — прекрасные переводы из Мангера). Фельзенбаум — «Божий жонглер», за его гротеском, юмором, сменой масок — метафизическая и даже мистическая подкладка. И это не стилизация, а соврменные, живые стихи, в которые органично вписываются приметы эпохи:

Вот, выпил я бутылку колы,
Проделал комплекс из ушу
И с помощью святой Каболы
Подняться в небо я спешу.

Для Велдвела Чернина идиш — не родной язык, а «дедушкин» (как для большинства русских евреев его поколения); впрочем, дед дал себе труд немного научить ему внука — а завершил дело он сам. Поэзия Чернина (которого переводит Валерий Слуцкий) — пример высокой и серьезной модернистской лирики. Но лирики жизнеутверждающей, полнокровной, мастерской, виртуозной в хорошем смысле слова.

Лес вырастет в пространстве среди звезд,
Затмив парсеки далью простираний,
И будет бесконечно длиться рост
Без знаемых границ, краев и граней.
Буравят корни бездну, коей дно
Отсутствует в незнаемо-глубоком,
И в космосе гигантское панно
Творят всецветно капающим соком.

Эти четыре поэта, задающие в своем роде эстетические полюса, уже дают современной поэзии на идише «патент на блпагородство». Но что же дальше? Оказывается, что и в тех специфичных условиях, которые мы описали вначале, поэтическая культура может развиваться. Как пишет Дымшиц, «сама по себе ритмически организованная поэтическая речь настолько далека от спонтанного говорения и писания как средства коммуникации, что вопрос, почему человек пишет стихи не на том языке, на котором разговаривает с детства, не должен никого смущать».

И все-таки такая поэзия имеет свою специфику. Вот, например, такое наблюдение Дымшица: «Пишущие на идише в США и в европейских странах иногда выглядят более „русскими“, а значит, более „старомодными“, чем это принято в современной западной литературе. Русская поэзия продолжает воздействовать на них, но уже опосредованно, через предыдущую еврейскую поэтическую традицию, сформировавшуюся, в свою очередь, под сильным русским влиянием». Думаю, дело не в русскости как таковой: просто поэзия, родившаяся из филологического изучения прошлого, всегда теснее связана с этим прошлым. Отсюда, например, очень большая (чуть ли даже не большая, чем в нынешней русской поэзии) доля регулярного рифмованного стиха. Но не только в этом. Когда, например, такой расхожий для еврейской культуры фольклорный образ, как Златая пава (аналог русской Жар-птицы) заново возникает в стихах Катерины Кузнецовой (р. 1989) — что это? Примитивизм или филологическая игра со сто раз сказанным? Скорее второе.

Связь с русской традицией предсказуемо сильнее у петербуржцев Некрасова и Матвеева. Матвеев — единственный из авторов антологии, кто рискнул выступить в качестве переводчика собственных стихов (что вообще адски трудно) и в качестве уже русскоязычного поэта демонстрирует нам свое головокружительное мастерство:

Багровой охрой, как в крови,
Дикарь пещерный — круг черти.
Разбей пространство, раскрути,
Разрежь, дели, кусай и рви!
Мир новый оживи мечтой,
Найди «почти» в потере «я»;
Презреть мамону и закон
Игры за гранью бытия —
В росе пустой восходит сон!

Но глубинная серьезность и тонкость американских поэтесс Гиты Шехтер-Вишванатан и Бругии Виганд впечатляет не меньше. Обе поэтессы — филологи, идиш — их научная профессия. Но, к примеру, вот эти стихи Виганд — что угодно, но не филологические экзерсисы:

В дни змеиных искушений,
То есть — гада из Эдема,
Муза сеяла молчанье,
Только эхо откликалось
Из Ничто.
В дни Великого потопа
Ангелы взахлеб рыдали
В голос, пьяными слезами,
Над Ничто.
(пер. О. Аникиной)

Пожалуй, это же можно сказать о вдумчивой лирике Марека Тушевицкого, последнего еврейского поэта Польши.

Серьезность и «всамделишлность» поэзии на идише подтверждается и ее материалом: это просто стихи обо всем, о чем в принципе могут рождаться стихи у людей. В них отражаются мистические переживания, связанные с Библией и иудаизмом (у Шолома Бергера), но также — любовь, или поющий на улице инвалид (у Некрасова), или путешествия, или даже мотивы кельтской и германской мифологии (у Матвеева). Разнообразие стран, из которых работают поэты, и их культурных бэкграундов — только на пользу.

Но все не так просто. И скажем, стихи самого молодого из поэтов — нидердландца Давида-Омара Коэна, и по технике стиха уступающие другим (что не может скрасить и мастерство переводчиков), временами сводятся к рифмованным рассуждениям о судьбах языка. Пишу об этом, чтобы судьба поэтической культуры, существующей в столь странной ситуации, не показалась слишком благополучной. Хотя ресурс для того, чтобы поэзия на идише перестала быть поэзией филологов, почти лишенной непосредственного читателя, есть. Возможно, носители языка, не читающие стихов, однажды начнут их читать. Кстати, одно из стихотворений Коэна — об этом.

Но, если этого и не произойдет, эти стихи уже есть, они написаны, и, помимо собственных достоинств, они заставляют задуматься о том, какую собственную сложную непредсказуемую судьбу может обрести поэтическая культура на фоне предсказуемых, увы, приключений породившего ее языка.