Куча большого гравия

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Настоящий материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен иностранным агентом Олегом Андершановичем Лекмановым либо касается деятельности иностранного агента Олега Андершановича Лекманова.

Товарищ Сталин остановился перед кучей картофеля. Он с солнечной улыбкой сказал, что это действительно замечательная картина, напоминающая не кучу картофеля, а кучу большого гравия, что можно назвать это горой картофеля.

Михаил Шолохов. Поднятая целина

Роман Лейбов, Олег Лекманов. «Сталин думает о нас». Хрестоматия для первоклассников «Родная речь» (1949). Комментарий / Лев Рубинштейн. Всякой вещи свое место. Нью-Хейвен: Freedom Letters, 2026. Содержание

Английский философ Тимоти Мортон в одной из книг, которую очень не скоро переведут и издадут на русском, среди прочего рассказывает, какую травму ему нанесло принудительное коллективное исполнение гимна Уильяма Блейка «Иерусалим» в престижной школе, куда его направили по квотам для малоимущих. Божественные стихи гениального поэта в этом социальном контексте были превращены педагогами в дьявольский молот, вбивающий в детские головы чувство тотального превосходства, во-первых, Англии над остальными странами и народами, а во-вторых — учеников престижного заведения над своими сверстниками, не получившими таких привилегий и обреченными быть слугами при будущих господах в не по возрасту элегантной школьной форме.

Конечно, при любом строе школа будет создавать подобные инструменты, кующие из будущего гражданина носителя определенных ценностей — кому-то неприятных, кому-то важных, но большинству попросту безразличных, активирующихся либо спонтанно, либо по нажатию нужной государственной кнопки. Безразличны они потому, что о всякой школе народные массы приучены думать если не как о храме науки, то как о его паперти, где раздают какие-никакие знания и где нет места политической агитации и прочим активностям, традиционно маркированным как «взрослые». Тем интереснее взглянуть на самые крайние, экстремальные проявления того, как государственная идеология проникает в сознание, считающееся еще не сформированным. 

Жуткий 1949 год, ставший фоном для новой книги Романа Лейбова и Олега Лекманова, равноудален от года первой русской революции, давшей России парламентаризм, и 1993-го, этот самый парламентаризм добивший после его недолгого восстания из мертвых. Для судеб «простых» людей это год депортаций жителей Молдавской, Латвийской, Литовской и Эстонской ССР — семей обвиненных в пособничестве фашистам, «кулаков», религиозных диссидентов, инакомыслящих. Для работников умственного труда это год, в который набрала полные производственные обороты темная фабрика последнего этапа сталинских репрессий и развернулась во всей красе борьба с безродным космополитизмом (он же — буржуазный национализм), революционно обостренная масштабной антисемитской кампанией. Для первоклассников и их педагогов это год, когда вышла и отправилась во все школы качественно переработанная редакция хрестоматии «Родная речь», в которой были учтены новые реалии советского существования.

Про 1905 год мы вспомнили не для красного словца (про 1993-й — для него). Как отмечают Лейбов и Лекманов, составительницы пособия, выходившего в разных редакциях с 1944 по 1968 год, не только родились, но и состоялись как профессионалы до революционных преобразований страны. Евгения Егоровна Соловьева (1869–1945) опиралась на американскую систему начального образования XIX века, участвовала в составлении хрестоматии «Русская грамота»; Людмила Африкановна Карпинская (1872–1952) — дочь уездного священника, до Октября преподавала в показательной московской школе; Нина Николаевна Щепетова (1883–1955) — сельская учительница, в 1923 году перебравшаяся в Москву, где начала работать с Соловьевой. И детство, и взрослая жизнь специалисток прошли в стенах царских школ и гимназий, отличавшихся от советских приблизительно во всем — и в наборе предметов с обязательным упором на классическую филологию и Закон Божий, и в педагогической методологии, и, естественно, в ценностях, которые учителя должны были привить будущим подданным императора. Жизненный и профессиональный опыт не мог не наложить отпечаток на их труд, с одной стороны стремящийся отвечать представлениям власти (вернее — единственного ее носителя в сталинском СССР) о правильном воспитании трудовых и боевых единиц, а с другой — переполненный старорежимными образами и представлениями о семье, быте, окружающем мире.  

Открывает книгу комментариев Лейбова и Лекманова к «Родной речи» 1949 года ее репринт. Его, в свою очередь, открывает следующее стихотворение Сергея Михалкова, в концентрированном виде содержащее то, что предстоит выучить советскому первокласснику попутно с базовыми навыками чтения, понимания прочитанного, письма и составления нарративов:

Новый год! Над мирным краем
бьют часы двенадцать раз…
Новый год в Кремле встречая,
Сталин думает о нас.

Он желает нам удачи
и здоровья в Новый год,
чтоб сильнее и богаче
становился наш народ.

Уже здесь вождь предстает богом государственной религии, всевидящим и всезнающим, никогда не спящим и находящимся вне времени и пространства: игнорируя часовые пояса, он встречает Новый год и с Калининградом, и с Южно-Сахалинском. Здесь же, пока что малозаметно, проявляется центральный нерв всей «Родной речи» — радикальное несоответствие написанного реальности, которую оно описывает: к 1949 году Сталин уже не думал в Кремле, предпочитая жить и работать на дачах.

Последующие полторы сотни страниц, по сути, представляют собой развернутый комментарий к этим восьми строкам. Собранные в хрестоматию тексты призваны объяснить, почему край, в котором их изучают, мирный (и самый лучший); как сделать, чтобы он таким и оставался (воевать); как быть здоровым (мыть руки с мылом и чистить зубы порошком), сильным («Мы занимаемся физкультурой. Мы любим физкультуру»), богатым (много трудиться на благо социалистической Родины). Нехитрая мораль стараниями составительниц обрела соответствующую форму, несмотря на то, что за основу во многих случаях были взяты тексты самых выдающихся классиков и современников: Пушкина, Толстого, Лермонтова, Аксакова, Чуковского, Маршака, Пришвина, Бианки. В изрядно переработанном виде приведенные в «норму» тексты подвергнуты опреснению — как говорил Иосиф Бродский, «все квадратное и двубортное». Такое и взрослому-то человеку тяжело читать без зевоты, чего уж говорить про первоклассников, посаженных, как на цепь, за парту Эрисмана — изощренное орудие пыток, за которым довелось немного посидеть и автору этих строк, когда на уроке труда ему было предложено соорудить из пенопласта и просто ветки декоративную ветку, покрытую снегом, чтобы подарить ее на Новый год маме, а лучше бабушке (само собой, после урока она вместе с двадцатью такими же неказистыми сестрицами отправилась в ближайший мусорный бак). Например: 

«На улице в толпе заблудилась маленькая девочка. Бегает, кричит, ищет свою маму. Народ спрашивает у нее: „Какая же твоя мама?“ А девочка сквозь слезы говорит: „Разве вы не знаете? Моя мама та, что лучше всех“».

Такая вот история интересная, после которой читателю предлагается правильно ответить на вопрос: «Почему девочка сказала, что ее мама лучше всех?» Крайне примечательно и в то же время характерно, что микрорассказ «Лучше всех» в хрестоматии почему-то подписан именем Льва Толстого. Как указывают в комментариях к этому фрагменту Лейбов и Лекманов, ничего подобного Лев Николаевич, конечно же, не писал, а истинный автор неизвестен. Впервые неверная атрибуция появилась еще в дореволюционных пособиях по чтению; ошибку каким-то образом не заметили составительницы «Родной речи», и она до сих пор кочует по интернету и, что еще печальнее, по новейшим учебникам, благодаря чему у будущего читателя «Войны и мира» может сложиться впечатление, что великий писатель, раскрывший неизмеримые глубины человеческой души, был совершенным идиотом.

Поэтому можно лишь позавидовать исследовательскому энтузиазму Лейбова и Лекманова, заранее поблагодарив их за терпение и труд по написанию подробнейших комментариев к каждому фрагменту этого корпуса текстов, который отваживались критиковать даже некоторые современники — правда, уже после смерти главного редактора:

«Лишь в 1953 г. в статье „О первой книге советского ребенка“, напечатанной в сборнике „Советская детская литература“, соавтор замечательной повести „Республика ШКИД“, известный прозаик Л. Пантелеев (1908–1987) подверг серию хрестоматий для начальной школы, подготовленную Е. Соловьевой и ее коллегами, сокрушительной критике. Составительницам досталось и за отсутствие в книге четкой структуры <...> И за дурную редактуру отрывков из произведений классиков, в первую очередь Льва Толстого. И за многочисленные неподписанные в РР 1949 прозаические тексты, в авторстве которых Пантелеев, не для всех случаев — обоснованно, уличил составительниц. <...> „Я берусь утверждать, что ни в одном нашем детском журнале не приняли бы к печати таких, с позволения сказать, „рассказов“, как „Овцы“, „На обувной фабрике“, „Пруд в колхозе“, „Цветник на окошке“. А в хрестоматии „Родная речь“ все они напечатаны. Печатаются они анонимно, без подписи, что свидетельствует о скромности авторов-составителей, но не делает эти рассказы ни на копейку лучше“».

Из дотошных комментариев Лейбова и Лекманова читатель наверняка узнает много нового о том, как в сталинском СССР себе представляли социалистическую (то есть идеальную, несуществующую) семью, историю, сам смысл человеческого существования. Едва ли возможно измерить, какое влияние оказала «Родная речь» на неокрепшие умы в период с 1940-х по 1960-е годы (впрочем, исследователи не теряют надежды, что им удалось найти ключ к пониманию особенностей мышления современного российского руководства), зато через нее можно кое-что понять о ее главном читателе. Стремясь оправдать ожидания Сталина, составительницы сотворили удивительную смесь из революционно-футуристического пафоса и махровейшей реакции — это действительно замечательная картина, напоминающая не учебное пособие, а кучу большого гравия. 

В патриархальном мире «Родной речи» безусловно доминируют представители мужского пола: ударники труда, солдаты, сердобольные мальчики, помогающие поскользнувшейся старушке встать на ноги, пока равнодушная девочка задается вопросом, зачем они помогают незнакомому человеку. Мать тоже в первую очередь рабочая на заводе по производству лампочек, пилот самолета, затем строгий, но справедливый воспитатель и уж потом «та, что лучше всех». Отеческая фигура в хрестоматии проявлена не самым привычным для нашего времени образом, и это в целом понятно. Во-первых, после войны далеко не в каждой советской семье был отец. Во-вторых, зачем вообще советскому школьнику родитель, когда есть отеческая улыбка в пушистых усах. 

Другой случай феноменального разрыва между объективной действительностью и фантазмами, выгружаемыми в головы читателей, содержит в себе пасторально-деревенский пласт «Родной речи». Казалось бы, к 1949 году составительницы должны были сосредоточить внимание школьников на успехах в области индустриализации и урбанизации Страны Советов. Однако удивительным образом происходит обратное: социалистический Эдем предстает какой-то бесконечной сказочно-мифической деревней, через которую дети под лай полудиких собак несут охапки дров, по сумрачному лесу топают ежи, нацепив на иглы яблоки и грибы, а городские реалии вроде трамваев передаются через крайнюю степень остранения — как увиденные и узнанные впервые. Периодически, будто тревожные всполохи, этот дивный, но воображаемый мир разрывают брутальные наставления: «Майские жуки — вредители. Уничтожайте майских жуков!» И их миролюбивые, но столь же императивные антиподы: «Еж питается мышами и улитками. Не убивайте ежей». (Не можем не заметить, насколько равно зловеще выглядит подобный спесишизм в контексте эпохи развитого сталинизма.)

Наконец, наиважнейшей для «Родной речи» является тема войны и мира, где второе невозможно без первого, а первое не кончается никогда — на смену войне горячей приходит война холодная. Потому хрестоматию для самых маленьких школьников густо населяют служащие всех родов войск, к которым примыкают даже собаки-санитары. Милитаристской волей составительниц в стране 23 февраля проходят парады с самолетами, а у детей оказывается лишь два желанных карьерных пути: стать либо суворовцем, либо нахимовцем. А еще лучше — погибнуть за Родину, как Зоя Космодемьянская или Олег Кошевой. Конечно, в годы перестройки их иконические образы разрушались с не меньшим энтузиазмом, чем когда-то создавались, и все же они до сих пор укоренены в массовом сознании в своем первозданном сталинском виде. Лейбов и Лекманов, не столько разрушая, сколько разбирая миф о героях-комсомольцах, восстанавливают для широкого читателя историческую справедливость, напоминая, например, трагическую прижизненную и посмертную судьбу Виктора Третьякевича, 18-летнего патриота, создателя «Молодой гвардии», которого сперва вместе с товарищами казнили нацисты, затем сталинские следователи ошибочно признали предателем, а писатель Александр Фадеев навеки закрепил этот приговор в своем главном бестселлере. В 1959 году в деле появились новые свидетельства, Третьякевич был реабилитирован, однако фадеевский роман уже было не переписать, а мать Кошевого продолжила со специфическим цинизмом монетизировать сконструированную пропагандой славу своего сына, о подпольной деятельности которого толком и не знала. 

Здесь необходимо сделать одно замечание, которое, как нам кажется, необходимо будущему читателю книги «Сталин думает о нас». Аннотация к ней сообщает о намерении авторов оставаться «в рамках сугубо филологического подхода», и по большей части авторы этого намерения придерживаются. Но не всегда, а порой, на наш вкус, и вовсе излишне усердствуют в благом деле деконструкции сталинской мифологии (ну или теологии). Приведем такой пример, касающийся стахановского движения и лично Алексея Стаханова:  

«Углекоп Алексей Стаханов (1905–1977) прославился из-за того, что в августе 1935 г. добыл за одну рабочую смену сто две тонны угля вместо положенных семи. На самом деле ему заранее расчистили и подготовили фронт работ, обеспечили лучшим оборудованием, и уголь он добывал не в одиночку, а с группой помощников из четырех человек. Кроме того, норма семь тонн на одного шахтера за смену предусматривала, что забойщик не только вырубает уголь из пласта, но и с продвижением вперед крепит стены забоя балками и откатывает вырубленный уголь назад, чтобы его можно было забрать и поднять на поверхность. Стаханов ничего этого не делал».

И верно — не делал. Но именно в том, что он этого не делал, и заключалось достижение Стаханова и его коллег, оперативно раздутого агитаторами до степени подвига. Гипертрофия эта случилась, несомненно, по воле руководства, а исполнена была журналистами, которые не уставали воспевать труд советских рабочих, не всегда что-то в этом труде понимая. Подготовка к стахановскому рекорду в самом деле велась основательно, он должен был продемонстрировать качественно новый подход к организации производства и распределению труда — и продемонстрировал через предварительную расчистку «фронта работы», установку балок и откатку угля отдельными напарниками. У читателя может сложиться впечатление, будто и «лучшее оборудование» Стаханову выдали ради красивых цифр (и картинки), но в этом не было никакого жульничества: выступая 17 ноября 1935 года на Первом Всесоюзном совещании стахановцев, Сталин сделает особый акцент на том, что стахановское достижение стало возможным прежде всего благодаря новейшим на тот момент технологиям, предоставленным государством. И попутно заметит: «Некоторые думают, что социализм можно укрепить путем некоторого материального поравнения людей на базе бедняцкой жизни. Это неверно. Это — мелкобуржуазное представление о социализме. На самом деле социализм может победить только на базе высокой производительности труда, более высокой, чем при капитализме». Тут же нам хотелось бы привести полный текст первого сообщения в советской печати (газета «Правда» от 2 сентября 1935 года):  

«СТАЛИНО, 1 сентября. (Корр. „Правды“). Кадиевский забойщик шахты „Центральная-Ирмино“ тов. Стаханов в ознаменование 21-й годовщины Международного юношеского дня поставил новый всесоюзный рекорд производительности труда на отбойном молотке. За 6-часовую смену Стаханов дал 102 тонны угля, что составляет 10 проц. суточной добычи шахты, и заработал 200 руб.

Тов. Стаханов обогнал не превзойденных до сих пор мастеров отбойного молотка Гришина, Свиридова, Мурашко».

В этой чрезвычайно короткой и внешне скупой заметке содержится очень много информации. Во-первых, знаменательное событие случилось в городе, названном в честь того, во многом ради кого оно инициировалось (говоря «во многом», мы все же не обесцениваем искренний энтузиазм многих советских рабочих, разделявших идеалы «социалистического соревнования»). Во-вторых, событие это произошло не в абы какой день, а в день чествования демократической молодежи, за которой, как известно, будущее не только Советского Союза, но всего земного шара. В-третьих — что самое главное, — героический нарратив между делом прерывается на внезапно меркантильную паузу: читателю сообщают, сколько ударник получил за свой героизм в национальной валюте, а получил он за смену почти что месячный оклад. За всесоюзную славу и двести лихих рублей Стаханов поплатился очень дорогой ценой: подвергшись эксплуатации бесчеловечной государственной машиной, горняк кончил свои дни самым печальным образом — попросту говоря, спился. Отец же автора этих строк (к слову, горняк) как-то рассказывал ему (то есть нам) народную молву, будто донбасский ударник подвергся в коллективе суровому остракизму — коллег отчего-то не обрадовала перспектива победить на базе более высокой, чем при капитализме, производительности труда. 

Ни в коем случае не претендуем на то, чтобы давать советы Лейбову и Лекманову, но все же нам кажется, что в таком разрезе история Стаханова органичнее вписалась бы в концепцию книги, чем обвинение в фальсификации достижений в угоду начальству и пропаганде. Что же касается расколдовывания сталинского мира, то усилия авторов по выявлению многочисленных неточностей, ошибок, включая грамматические, неверных атрибуций в «Родной речи» работают в этом деле куда эффективнее и убедительнее. Таким образом они развенчивают фундаментальный миф о Сталине и его эпохе: дескать, при нем издательства, как и вообще все производства, следовали небывалым и по сей день недостижимым стандартам. (Впрочем, немудрено, что даже лучшие специалисты грешат детскими ошибками, когда материал требуется сдать в стахановские сроки и при этом думать надо не столько о работе, а о том, как ее воспримет верховный цензор.)

Есть и еще одна особенность книги, которая может вызвать недопонимание у русскоязычного читателя. Авторы не отрицают, что изначально она была рассчитана на зарубежную аудиторию, плохо знакомую не только со сталинскими, но и вообще российскими реалиями. Для русской версии они по возможности вычистили комментарии формата «Александр Сергеевич Пушкин — великий русский поэт», однако местами подобные артефакты остались:

«Собирание грибов — одно из любимых занятий многих россиян, которое в течение долгих лет оправдывалось реальной угрозой голода, а в последние десятилетия превратилось в хобби». 

Наверное, объяснять это нужно все-таки не россиянину, а, скажем, условному немцу, которому личный жизненный опыт предсказывает крупный штраф за сбор грибов (и убийство ос). Временами в текст вклиниваются и вовсе полуслучайные факты, порой пришедшиеся между делом к слову («пошивом брюк на заказ для прогрессивной интеллигенции промышлял в Москве до своей эмиграции прозаик и поэт Эдуард Лимонов (1943–2020)»), порой — нужные для укрепления читателя в его представлениях о том, каким был сталинский тоталитаризм. Так, если в очередном вполне безобидном стишке из «Родной речи» упоминается «каждый колосок», то Лейбов и Лекманов обязательно напомнят про чудовищный «закон о колосках». Напоминать о мрачнейших сторонах нашей истории безусловно нужно — и как можно чаще, — но не ради же галочки в (анти)сталинском бинго. 

Несмотря на эти огрехи, которые легко устраняются более тщательной редактурой, книга «Сталин думает о нас» сама по себе читается как замечательное пособие по анализу государственной пропаганды и педагогики, использования школ как мастерских по ковке «нормальных» граждан, высокого искусства искажения реальности, которая вот прямо перед нами, зримая и осязаемая, и подмены ее большим и постоянно меняющимся мифом. Особое внимание рекомендуем обратить на предложенный Лейбовым и Лекмановым разбор сталинской версии гимна СССР, сооруженной (иного слова не подобрать) Михалковым и Эль-Регистаном, — это социофилология высочайшего уровня.  

Закрывает же книгу небольшое приложение, состоящее из заметок Льва Рубинштейна (1947–2024), который должен был стать соавтором Лейбова и Лекманова, но, к несчастью, не успел в полной мере присоединиться к этому труду. Позволим себе привести целиком комментарий Льва Семеновича к «Косточке» — рассказу Толстого о том, как мальчик Ваня украдкой съел сливу, а затем выдал себя благодаря простой хитрости отца, «и все засмеялись, а Ваня заплакал»: 

«Об этом без преувеличения культовом толстовском тексте, известном нескольким поколениям соотечественников, можно говорить много. Можно смаковать каждую заветную фразу. Чего стоит хотя бы „Перед обедом мать сочла сливы“. „Сочла“!

Ну и вопросы к этому сакральному тексту тоже хороши.

„Почему Ваня все ходил около слив?“

„Как мать и отец узнали о пропаже сливы? Как Ваня выдал себя? Почему все засмеялись, а Ваня заплакал?“

Восторженно читаю, и мне все время кажется, что это я и сочинил, что это мой, мой, мой текст. Мой! Что не эта намертво вбитая в мозги поэтика вдохновила меня, а я — ее.

В определенном смысле это так и есть, в чем легко убедиться, если попробовать ход истории художественных идей развернуть от настоящего к прошлому. Впрочем, развороты в прошлое, как показывает грустный и страшный опыт, ни к чему хорошему не приводят. Так что нет, не надо. И уж точно — не в этот раз».

На этом логично было бы и закончить, но закончим мы совсем на другом. На том, что автору этих строк книга Лейбова и Лекманова принесла маленькое и неожиданное счастье. Счастье это заключается в осознании того, что в начальную школу ему повезло отправиться в годы, когда старые учебники были сданы в макулатуру, а новых еще толком не утвердили. Поэтому из учебника, например, по родной истории ему и его сверстникам приходилось узнавать самые экзотичные благоглупости вроде того, что Москва так называется в честь своего основателя Мосоха и его любимой супруги по имени Ква. Видели этот бред и заставшие советскую власть, ко всему привыкшие учителя, которые особо нас не мучили проверками новых «правильных» ответов, а давали спокойно себе обклеивать ветки пенопластом и целый год читать вслух что-нибудь вроде «Чиполлино». 

Правда, случались и неприятные происшествия, когда учительница родного языка вдруг вспоминала, что в библиотеке завалялся комплект напечатанных на мрачной серой бумаге пособий для чтения и последующего изложения. Тогда приходилось вместо «Чиполлино» читать интересную историю о том, как пионер шел по улице и увидел пробоину в трубе, из которой бьет струя воды. Пионер не растерялся, а сообщил взрослым, чтобы вызвали ремонтников. Пока ремонтники ехали, пионер заткнул дыру пальцем и не убирал его, пока тот не посинел. Ремонтники в итоге прибыли, пробоину залатали, а пионера похвалили за то, что не дал воде просто так утечь впустую.

Зато в таких книжках хорошо было немецкие танки рисовать. Скажем, гуляет Пушкин по Болдино, обдумывает «Домик в Коломне», а на него из красно-золотистой рощи панцеркампфваген прет. То есть какую-то, пусть и странную, педагогическую задачу они все же выполняли.