© Горький Медиа, 2025

Книжник на переломе эпох

О сборнике новелл Никиты Елисеева «Досуги 90-х»

Что бывает, когда человек воспринимает окружающий его мир исключительно через оптику книжной культуры? И чем это грозит, когда привычный мир вдруг начинает ускользать из-под ног и человек обнаруживает себя на грандиозном социально-политическом разломе эпох? Именно об этом, по мнению Искандера Байрашевского, рассказывает сборник новелл Никиты Елисеева «Досуги 90-х».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Никита Елисеев. Досуги 90-х. М.; СПб.: Руграм/Пальмира, 2026. Содержание. Фрагмент

Девяностые годы в России давно стали предметом литературной ностальгии, исторического анализа и бесчисленных попыток объяснить, что именно тогда произошло со страной и человеком. В текстах так называемых тридцатилетних, в особенности женщин (Вера Богданова, Евгения Некрасова, Оксана Васякина и др.), эта эпоха рисуется преимущественно черной краской. Авторы осознанно или неосознанно участвуют в формировании мифа о девяностых как о страшном и безнадежном времени, о том, что смыслом существования для всех или большинства людей в России было физическое выживание.

Книга Никиты Елисеева «Досуги 90-х» устроена иначе. Это не столько воспоминание об эпохе, сколько попытка восстановить способ существования сознания в мире, где привычные связи распались, а новые еще не сложились. Елисеев пишет о времени, в котором повседневность то и дело обнаруживает свою катастрофическую изнанку, а литература, история и философия оказываются не отвлеченными областями знания, но инструментами выживания.

В центре книги — Коля, библиотечный работник, человек с огромным культурным багажом и привычкой соотносить происходящее с прочитанным. Его жизнь складывается из случайных встреч, разговоров, происшествий и размышлений, которые почти немедленно обрастают литературными и историческими параллелями. Событие не успевает остаться просто событием: оно уже вызывает в памяти цитату, сюжет, философскую формулу или театральную постановку. В этом смысле «Досуги 90-х» — книга о человеке, который воспринимает мир через культуру и, кажется, только так и способен его воспринимать.

Это очень петербургский текст — не только по месту действия и культурному воздуху, но и по самой литературной манере. Петербургская проза вообще охотно превращает случай, разговор, встречу или нелепое происшествие в самостоятельную байку; а иногда из таких баек складывается целый роман. Здесь эта традиция ощутима особенно сильно: повествование движется не столько по фабульной линии, сколько от одного рассказанного случая к другому, от анекдота — к культурной ассоциации, от бытовой подробности — к философскому обобщению. Важна не столько интрига, сколько удовольствие рассказа и возможность развернуть вокруг него целую сеть смыслов.

Эта повествовательная свобода позволяет Елисееву соединять вещи, которые на первый взгляд принадлежат совершенно разным порядкам. В «Двух „Гамлетах“» разговор о театральных интерпретациях превращается в размышление о безумии, власти и политической провокации. В «Крови» частная история женщины, пострадавшей во время взрыва, становится способом говорить о катастрофе, которая перестала быть исключительным событием и проникла в повседневность. В «Коте в сапогах» сказочный сюжет оборачивается политической сатирой: доверчивых кроликов заманивают обещанием позолотить хвосты, чтобы затем отправить на королевскую кухню. Елисеев наблюдателен и умеет обнаружить в знакомом сюжете неприятное современное содержание, а в бытовой нелепости — историческую закономерность.

При этом «Досуги 90-х» — глубоко книжный текст. Коля не просто начитан: он буквально населяет прочитанными книгами окружающий мир. Его память устроена как библиотека, в которой на любую ситуацию находится сюжет, реплика, персонаж или готовая мыслительная конструкция. Культура здесь не украшение речи и не демонстрация эрудиции, а основной способ ориентации в действительности. Автор, по-видимому, и сам смотрит на мир сходным образом: жизнь становится интересна ему в тот момент, когда обнаруживает свое книжное соответствие. В этом есть и обаяние, и определенная опасность.

Именно книжность Елисеева позволяет ему находить неожиданные смысловые переклички, но она же порой начинает подменять непосредственное наблюдение. Герои и происшествия рискуют оказаться лишь поводами для автора продемонстрировать свою эрудицию. Коля временами выглядит не столько самостоятельным персонажем, сколько рупором авторского сознания, которому необходимо высказаться по поводу очередной исторической или литературной аналогии. Второстепенные фигуры не всегда получают собственную глубину: они могут появиться, чтобы запустить рассуждение, и исчезнуть, когда оно завершено.

Особенно интересно в книге то, как высокая культура сталкивается с опытом насилия и распада. В «Звездном небе» кантовская формула о звездном небе над головой и моральном законе внутри человека возникает в контексте допроса и физического насилия. В «Деловитости катастрофы?» библейский сюжет о Лоте и бегстве из обреченного города оказывается соотнесен с современным городским опытом катастрофы. Подобные сближения не всегда безупречны, но в них проявляется важная особенность авторского взгляда: история и литература не остаются в прошлом, они продолжают действовать в настоящем, иногда самым неожиданным и даже неприличным образом.

Впрочем, не всякая ассоциация оказывается одинаково убедительной. В некоторых местах интеллектуальная энергия текста как будто опережает его доказательность. Особенно это заметно там, где автор предлагает религиозные и символические прочтения произведений массовой культуры. Рассуждения о христианских мотивах в творчестве Квентина Тарантино любопытны как интеллектуальная провокация, но отдельные связи выглядят скорее результатом изобретательности интерпретатора, чем свойствами самого материала. Читателю приходится не столько следовать за аргументом, сколько принимать на веру право автора на очередное сближение.

Книжноцентричность «Досугов» поэтому двойственна. Она дает книге ее особый строй: мир оказывается пронизан цитатами, сюжетами и отголосками чужих текстов. Но иногда возникает ощущение, что между автором и действительностью стоит слишком много посредников. Чужая книга уже объяснила происходящее — и живое, непредсказуемое событие оказывается несколько преждевременно истолковано. Там, где культурная память помогает увидеть больше, она же способна заслонить то, что находится прямо перед глазами. Если представить это в виде метафоры: Елисеев-эрудит постоянно перебивает Елисеева-писателя, мешает ему сосредоточиться и поделиться собственным впечатлением от увиденного с читателем.

Неровность — вообще одно из свойств этой книги. Елисеев не всегда умеет вовремя остановить рассуждение; некоторые экскурсы кажутся чрезмерно длинными, некоторые переходы — произвольными. Текст может быть остроумен и точен, а через несколько страниц — перегружен отсылками и демонстративной эрудицией. Резкие смены интонации, грубоватая речь и гротеск иногда работают как средство разоблачения благопристойных представлений, но иногда выглядят уже привычным авторским приемом. Не всякая мысль становится убедительнее оттого, что высказана с нажимом.

Тем важнее финальное движение книги. В «Водопроводе и теодицее» философские вопросы в конце концов сталкиваются с протекающим потолком и пьяным сантехником. Высокая проблема существования зла не получает отвлеченного решения: ее прерывает бытовая необходимость, причем прерывает самым бесцеремонным образом. В этой сцене есть не только комизм, но и своеобразная авторская честность. Мир не обязан соответствовать философской конструкции, а повседневность не собирается ждать, пока человек закончит свои рассуждения о мироустройстве.

«Досуги 90-х» — книга не столько о девяностых, сколько о сознании, пытающемся удержать распадающийся мир с помощью памяти, литературы, исторических аналогий и иронии. Ее достоинства и недостатки произрастают из одного источника: из почти безусловного доверия к культуре как способу понимания жизни. Иногда это доверие рождает блестящие наблюдения и неожиданные повороты мысли, иногда — избыточность и ощущение, что автор слишком увлечен собственными ассоциациями. Но даже в своих отступлениях Елисеев остается верен главному предмету книги — человеку, который не может смотреть на происходящее, не вспоминая прочитанного.

Елисеев не позволяет прошлому превратиться в набор готовых формул. Он продолжает его перечитывать, спорить с ним и обнаруживать в нем новые, порой совершенно неожиданные смыслы. А это, пожалуй, и есть один из немногих способов не дать истории окончательно стать мертвым текстом.

Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет

Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие

Подтверждаю, мне есть 18 лет

© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.