Карлик лицом к стене

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Рюдигер Сафрански. Гофман. М.: Молодая гвардия, 2005. Перевод с немецкого Василия Балакина

1. Гофман, по оценке Сафрански, был карликом, умевшим ждать. «Долгое отсутствие внимания к нему хотя и не избавило его от повседневной рутины, однако уберегло от опустошающего ее воздействия. Этот подвижный, точно ртуть, чрезвычайно возбудимый карлик умел ждать, не отказываясь от задуманного. Он брал то, что давал ему день, оставаясь при этом слишком нетерпеливым, слишком требовательным, чтобы испытывать чувство удовлетворения. Поневоле приходилось ему овладевать умением быть неторопливым», — пишет Сафрански. 

От себя заметим: средний рост немца во времена, когда жил и неторопливо трудился Гофман, составлял, если верить статистике, до 167,8 сантиметра. В свидетельствах современников он, действительно, запечатлен как человек невысокий. Выходит, по меркам наших дней писатель и правда был лилипутом, по меркам же начала XIX века — вероятно, все-таки низкорослым. 

2. На родине Гофман все равно был никому не нужен. В отличие от соседей: 

«После смерти его довольно быстро забыли в Германии — как писателя, время которого прошло. Зато во Франции его слава продолжала расти. Там Гофмана уже в те времена считали наряду с Гете главнейшим представителем немецкой литературы. Лишь в начале XX века под влиянием интереса, проявленного экспрессионизмом и экзистенциализмом к безднам человеческой души, звезда Гофмана вновь взошла на немецком литературном небосводе».

Это частично подтверждает и Серафима Евгеньевна Шлапоберская в классической статье «Сказка и жизнь у Э.-Т.-А. Гофмана», в которой содержится немало ценных замечаний по поводу связей немецкого писателя с Францией, его отношением к Великой революции и последовавшей реакции. 

3. Ничтожный сброд, порой окружавший Гофмана, считал его глупцом. О чем он сообщил в письме от 25 января 1796 года лучшему другу Теодору Гиппелю, автору труда с говорящим названием «О гражданском исправлении женщин». И был прав: «Самоубийственное дурачество с формой» — так отозвались современники на «Житейские воззрения кота Мурра».

4. При этом он искренне верил, что «Эликсиры сатаны» его озолотят. Чего, разумеется, не произошло. Впрочем, интересно не это, а то, как Сафрански замечает любопытный и крайне печальный мотив, вновь и вновь повторяющийся в творчестве его героя.

«Гофман рос среди женщин, но ему недоставало матери. Впоследствии этот опыт отразился в его произведениях. В „Крошке Цахесе“ (мать охотнее всего избавилась бы от своего горбатого гномика, и находится некая добрая фея, избавляющая ее от этого бремени. И мать Медарда из „Эликсиров сатаны“ очень рано препоручает своего сына некой благонамеренной аббатисе. Заглавный герой „Кота Мурра“ впервые познакомился со своей матерью-кошкой, когда уже был „взрослым“. Ему пришлось выслушивать ее жалобы на неверного отца — точно так же, как жаловалась и мать Гофмана».

Смерть матери писатель встретил, скажем так, стоически, так сообщив об этом печальном известии тому же Гиппелю: «Сегодня утром мы обнаружили мою бедную матушку выпавшей из постели и бездыханной — ночью внезапно хватил ее удар, о чем свидетельствовало ее лицо, искаженное ужасными судорогами. <...> Кто своевременно не сдружится со смертью и не будет на дружеской ноге с ней, тому в конце концов ее визит принесет мучение».

5. Гофман родился в Кёнигсберге. Почему-то мы постоянно об этом забываем, привыкнув ассоциировать нынешний Калининград прежде всего с Иммануилом Кантом. Хотя, возможно, это наша проблема, и вы и без нас знаете этот ничего на самом деле не значащий факт. На днях в родном городе Гофмана даже повесили мемориальную табличку с исчерпывающей надписью:

«На этом месте стоял дом, где с 1778 по 1796-й в доме своего дедушки — адвоката королевского суда и советника Иоганна Якоба Дерфера, — жил Эрнст Теодор Амадей Гофман, автор сказки „Щелкунчик“».

6. К слову, Гофман ни разу не посетил лекции Канта. И его можно понять, ведь еще Фихте заметил: «Лекции Канта действуют усыпляюще». «В то время как за стенами университета, во всем интеллектуальном мире, идеи Канта сверкали, подобно молниям, в аудитории его слушатели из последних сил противились накатывавшим приступам сна. Виной тому были не только ранние утренние часы, но и педантизм Канта, не желавшего ограничиваться изложением „горячих“ тем своей критической философии, а добросовестно разворачивавшего перед студентами всю энциклопедию знаний во всевозможных областях науки — географии, педагогике, астрономии, камералистике и антропологии с учетом их практического применения», — добавляет Сафрански. 

7. Мистицизм писателя возник не на ровном месте, а в том же Кёнигсберге. Сафрански замечает: «Когда омрачается светлое будущее, более внятными становятся глухие голоса прошлого. Люди вновь находят удовольствие в загадочном, темном, приходящем издалека. Вновь чарует туманная меланхолия народных песен: „Упало колечко в весеннюю ночь...“ В целях защиты от катастрофических пожаров (Кёнигсберг дважды пострадал от них в течение десяти лет) городское правительство публикует весьма разумные противопожарные предписания, но, несмотря на это, люди по-прежнему прибегают к традиционным магическим заговорам».

Мы проверили эти сведения и обнаружили, что Кёнигсберг и правда в годы гофмановской юности пережил как минимум два больших пожара в Форштадте: в 1769 году один из них уничтожил дом, где родился Кант, а всего шесть лет спустя, в год рождения Гофмана, там же загорелся чумной барак, после чего город недосчитался почти тысячи строений. 

8. Первое большое и, увы, не сохранившееся произведение Гофмана называлось «Корнаро — мемуары графа Юлиуса фон С.». И носило подзаголовок: «Из бумаг маркиза фон Г.». Написано оно было под впечатлением книги Карла Гроссе «Гений», написанной в популярнейшем на тот момент жанре романа о тайных обществах. Затем Гофман написал повесть под названием «Таинственный». Она также не сохранилась — к сожалению (или, может, счастью). Однако от юного Гофмана сохранилось важное замечание той поры: «Если ты испытываешь неудовольствие, то начинай писать роман — это отличное лекарство». Писать романы мы никому не рекомендуем, но держать в уме этот ценный совет все же стоит. 

9. «Неведомая сладостная тоска охватила меня», — записал Гофман в дневнике, когда увидел дочь своей возлюбленной и узнал, что последняя умерла. «Это был для него момент смерти и воскресения старой любви», — комментирует Рюдигер Сафрански эту, как выражается современная молодежь, немного криповую, уж будем честны, заметку. 

10. Последним пожеланием великого писателя была просьба повернуть его лицом к стене. Что само по себе понятное желание, однако Сафрански заканчивает свою книгу о Гофмане таким комментарием из Эрнста Блоха:

«Бодрствуя, мы охотнее всего поворачиваемся спиной к стене, обратив взгляд внутрь помещения. Но вот что удивительно: засыпая, мы чаще всего поворачиваемся лицом к стене, хотя при этом спина оказывается обращенной к темной и потому неведомой комнате. Кажется, будто стена внезапно притягивает, а комната парализует, будто сон открывает на стене нечто такое, что в ином случае более приличествует смерти. Кажется, будто сон учится чему-то у смерти; во всяком случае, тогда чудится, что сцена выглядит иначе, словно бы открывает диалектическую видимость родины».

Лучше и не скажешь.