Канудус навсегда

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эуклидес да Кунья. Сертаны. Война в Канудусе. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. Перевод с португальского Владимира Култыгина под редакцией Ольги Окуневой. Содержание. Фрагмент

Начну с названия. Сертаны — степные (дословно «опустыненные») районы на северо-востоке Бразилии. До появления книги, о которой идет речь, они практически не попадали в поле зрения исследователей (за исключением географов) — в этом просто не было необходимости. Все изменилось в конце XIX века, когда в сертанах, в местечке под названием Канудус, возникло мощное религиозное движение во главе с человеком по имени Антониу Масиэл, прозванным Консельейру (Советник). На усмирение новоявленного пророка и его последователей правительство бросило десятки тысяч солдат. Религиозный бунт превратился в самую настоящую войну, в огне которой в 1896–1897 годах сгорели и сами сертаны, и тысячи людей. На эту войну в качестве журналиста отправился кадровый военный инженер Эуклидес да Кунья — не представляя, что ему предстоит создать национальный эпос.

Вскоре после окончания боевых действий он понял, что хочет осмыслить происшедшее. И не ограничиться переработкой своей военной корреспонденции, а написать настоящее историческое исследование. Примерно с таким замыслом он и приступил к работе над «Войной в Канудусе». И здесь надо сделать первое уточнение: Эуклидес да Кунья успел собрать — насколько это вообще было возможно — многочисленные свидетельства жителей Канудуса о самих себе. По его собственным словам, он подбирал даже отдельные листки бумаги, на которых были написаны призывы к Консельейру — или же проклятия в адрес правительства: 

«В самом скудном разграблении, какое знала История, где самой ценной добычей были изорванные образа и кокосовые четки, основной интерес победителей привлекали письма, всякого рода записки и главным образом неуклюжие стихи. Рваные бумажки, на коих варварская орфография и корявый почерк составляли достойную пару с абсурднейшими идеями, казались верным снимком терзаемого демонами мышления, сконцентрированным выражением психологии той войны». 

Работа над книгой заняла пять лет, в свет она вышла в 1902 году, уже в новом столетии, и критики (правда, уже задним числом) сошлись на том, что для Бразилии этот текст — рубежный.

К делу своей жизни Эуклидес да Кунья отнесся со всей серьезностью. И начал книгу с многословного и утомительного историко-философского введения, в котором дал, как ему казалось, исчерпывающую характеристику сертанов в контексте бразильской истории — чтобы сделать дальнейшее более понятным. Он пытался описать (как он думал) так называемую бразильскую расу, подразумевая под ней «народ» в соответствии с естественно-научными и позитивистскими взглядами своей эпохи (и, к сожалению, немалой долей социал-дарвинистских предрассудков). Но затем Эуклидес да Кунья вынужден был признать, что у него нет ответа на вопрос о сути «бразильскости», — и тогда он перенес идею о самобытной цивилизации в будущее, придя к выводу, что Бразилии еще только предстоит стать самой собой: 

«Мы готовимся к тому, что в отдаленном будущем историческая раса сформируется, если этому поспособствует продолжительный период самостоятельной жизни нации. В этом плане мы перевернули естественный порядок вещей… Мы обречены на цивилизацию. Нас ждет или прогресс, или исчезновение». 

Эта тема — во многом общая для всей Латинской Америки: ее культура только находится в процессе создания, она еще молода, и, хотя у нее имеются собственные традиции, они не сдерживают ее развития. (Отмечу, что слово «прогресс» — наряду с «порядком» — в итоге закрепилось в официальном девизе Бразилии: Ordem e Progresso.)

Только в конце своего спорного предисловия Эуклидес да Кунья наконец переходит к истории сертанов. Описываемое им сообщество местных жителей — гораздо более консервативное и архаическое, чем основная часть населения Бразилии. И неслучайно автор по-прежнему не знает, как к нему подступиться: о его характеристики ломаются позитивные методы современной науки (напомню, что да Кунья использует все доступные ему достижения теоретической мысли — вплоть до «расовой теории»). Однако здесь он не просто попадает в самый нерв трагической истории Канудуса, но и совершает важное открытие.

Когда Эуклидес да Кунья приступил к описанию синкретической религии сертанов, ему стало очевидно, что именно их обитатели оказались наиболее восприимчивы к появлению харизматического религиозного лидера, которого они приняли едва ли не за мессию. Вдруг выяснилось, что эти вроде бы не самые «развитые» люди, к которым рассказывающий о них да Кунья относится не без предубеждения, исключительно религиозны. Причем всплеск их активности происходит как раз тогда, когда модернизируется культура всей страны (Бразилия из империи превращается в республику — повод для гордости!) и формируются первые национальные нарративы. И вот посреди всего этого модернизма, в недавно получившей независимость Бразилии возникает удивительно мощное религиозное движение. Как на его появление будут реагировать власти?

И здесь автор приходит к одному из главных и страшных выводов. Модерное государство не может себе позволить, чтобы в его собственных границах процветала какая-то другая, альтернативная ему идеология, претендующая к тому же на некоторые территории. При этом жители Канудуса, конечно, не думали ни о какой независимости, самостоятельности или автономии. Если вспомнить слова да Куньи о еще только создающей себя бразильской цивилизации, то можно сказать, что сертанежу (жители сертанов) тоже на свой лад участвуют в этом процессе, нисколько не помышляя о том, чтобы отделиться от своего же народа.

Выходит, что главная причина ненависти правительства к Канудусу, которая в итоге привела к беспрецедентному в истории Бразилии кровопролитию, — религиозные разногласия. Власть отказала людям в праве молиться и отправлять католические обряды так, как те считали нужным. То есть молодая республика пошла против народной религиозности — исключительно глубокой в странах Латинской Америки. Все остальное уже не играло критически важной роли. Именно жители Канудуса относились к идеальному типу обитателей сертанов, были теми людьми, которые способны не только выжить в этом негостеприимном мире, но и сделать его пригодным для других. Правительство же оказалось слепо даже к этой потенциальной выгоде. Потому что, как понял Эуклидес да Кунья — раньше многих других современников, — цель модерного государства заключается прежде всего в навязывании своей жесткой и жестокой воли. По сути, он открыл такое явление, как биополитика, — за полвека до Мишеля Фуко и на другом конце «цивилизованного» мира.

Одновременно с этим открытием рождалось и другое. Да Кунья начал описывать войну в Канудусе как человек довольно узкой профессии: напомню, что по специальности он был военным инженером, а в сертанах оказался как корреспондент. Но при этом складывается ощущение, что он довольно долго не мог найти адекватный способ описания происходящего — слишком велик был контраст между разными частями его книги. В конце концов будущий классик принял единственно верное решение, обеспечившее его тексту бессмертие: он кардинально изменил жанр своего документального произведения, которое чем дальше, тем больше стало напоминать роман. И саму войну он описывает, как сказали бы литературоведы, уже чисто художественными средствами. То есть художественная логика оказалась гораздо более убедительной, чем научный или публицистический нарратив. Примерно так же спорил с историей и Лев Толстой, и совпадения между «Войной и миром» и «Сертанами» иногда поражают: 

«…Одна из колонн должна была первой пойти через Монти-Санту, а вторая должна была собраться в Аракажу, а затем пересечь штат Сержипи и добраться к Жеремоабу».

Однако вернемся к войне в Канудусе. Очевидным образом Антониу Консельейру оказался уникальным харизматичным лидером, который станет типичным для Ибероамерики, — правда, современникам это еще надо было понять. Он восстанавливает церкви и кладбища (а также строит новые храмы), призывает народ покаяться, а главное, в какой-то момент начинает играть роль почти что пророка (по крайней мере, в изображении Эуклидеса да Кунья). При этом он не конкистадор, не «внутренний колонизатор» Бразилии (исторический бандейрант), наконец, он не диктатор, притом что первые диктаторы на континенте к тому времени уже были. То есть Антониу не воплощает в себе ни один из историко-культурных типов власти, привычных для Латинской Америки. Вместо этого он является гораздо более сложной и противоречивой фигурой — консервативный революционер, автор великой религиозной утопии.

Эуклидес да Кунья улавливает важный исторический момент для появления такого лидера в Бразилии — транзит от империи к республике на фоне сравнительно недавно обретенной независимости. Здесь и возникает фигура великого освободителя сертанов.

Но вот о чем Эуклидес да Кунья не догадывался, так это о том, что ему удалось предсказать, пожалуй, ключевой механизм конфликтов нового века. Казалось бы, он пишет о борьбе между старым и новым, между архаикой и модерном, монархией и республикой, религией и рациональностью. Но в действительности речь идет о страшном, почти жираровском миметическом соперничестве за то, кто будет репрезентировать так называемые общечеловеческие ценности, кто имеет больше прав на отождествление себя с католической религией, с условным «национальным характером» и «национальным типом». Однако неизбежна ли война?

Увы, да. В том числе и потому, что происходит изменение в поведении самого Консельейру — и Эуклидес да Кунья почувствовал и передал это в полной мере, хотя и не имел возможности говорить с теми, кто лично знал нового пророка. Если люди живут ожиданием апокалипсиса, чаянием скорого конца света, второго пришествия и Страшного суда, то им совершенно все равно, что будет в их посюсторонней (и сиюминутной) жизни. Отсюда всего один шаг до великих христианских ересей, в том числе призывавших провоцировать гонителей, чтобы как можно больше людей стало мучениками. В сфере причудливого исторического воображаемого, зафиксированного Эуклидесом да Кунья, Латинская Америка догнала Европу.

Вывод, который делает из этого автор, к сожалению, не потерял своей актуальности до сих пор. Противостояние между архаическим и модерным, между обществом и государством становится все более жестоким. Причем иногда важны не столько сущности этих сил, сколько навязанные нам представления о них. И конца этой борьбы не предвидится. Канудус полыхает в масштабах планеты.