Изобретение русского

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Мария Лескинен. Визуальные репрезентации русскости в Российской империи второй половины XIX — начала ХХ века. Т. 1: Облики. Обличья. Облаченья. Содержание. Т. 2: Русское зеркало. Содержание. М.: Кучково поле, Музеон, 2024

Некоторое время назад деловая газета «Ведомости» поделилась с читателями важной новостью: «Владимира Путина очень радует, что молодые девушки начали носить кокошники. Это говорит о зрелости и прочности российского общества». Когда рад государь, счастливы и подданные и жить становится еще лучше. И даже еще веселее, наверное.

А масштабное исследование Марии Войттовны Лескинен, главного научного сотрудника Отдела восточного славянства в Институте славяноведения РАН, рассказывает о том, как российское образованное (но незрелое еще, видимо, и не прочное) общество в XIX и начале ХХ века изобретало кокошник. А также прочие элементы псевдонародного и псевдорусского костюма.

Может показаться, что история костюма — не особенно захватывающая тема: только фанатик, влюбленный в предмет по-настоящему, может долго и увлеченно разбираться в деталях старинных нарядов. Но тут случай особый — книга совершенно о другом.

Одежда для того и существует, чтобы человека прикрывать, многое о нем в то же время говоря. В книге Лескинен история выдумывания русского костюма — только фон, иллюстрация к рассказу о гораздо более важном изобретении.

Именно слово «изобретение» представляется ключевым для понимания текста Лескинен. Завязка проста — после Петровских реформ элиты от традиционного костюма отказались. Однако уже к концу XVIII века это стало ощущаться как проблема: вместе с платьем потерялась и самобытность. Ответственным за «визуальные репрезентации русскости» оказалось крестьянство, а высшие классы выглядели всего лишь типовыми европейцами без внятных внешних примет. Сделались никакими.

От европейской одежды никто, разумеется, не отказался, вопреки порывам славянофилов (которых, как известно, московское простонародье из-за «исконно русских» нарядов на улице принимало за татар или персов). Но поиски национального стиля велись, и особенно активно — там, где политические или коммерческие соображения просто вынуждали демонстрировать собственное отличие от прочих. Объемный раздел первого тома книги посвящен, например, Международным художественно-промышленным выставкам. Здесь не только павильоны, не только товары в павильонах, но и наряды обслуживающего персонала должны были показывать посетителям, буквально кричать: «Перед вами — русские!» И это получалось: на одном из парижских смотров мировых достижений деревянные дома («крестьянские» и «боярские») возводили плотники-ярославцы в ярких рубахах и смазных сапогах. Французы восхищались не только их искусной работой, но и нарядами тоже. Специально приходили поглазеть. Особым аттракционом на другой выставке — тоже в Париже — стал «трактир в русском стиле», куда публика валила толпами. И дело не только в икре, осетрине и пожарских котлетах, но еще и в специальных платьях, которые предприимчивый держатель заведения пошил для своих официанток. Чай разливали красавицы в нарядах слегка фривольных, но воспринимавшихся при этом как «типично русские».

За россыпью таких вот мелких историй, которых в объемной книге, разумеется, много, прячется одна большая история. Рассказ об изобретении под разные нужды особого национального костюма превращается в рассказ об изобретении нации. Через вопрос «Как мы должны выглядеть?» образованные россияне выходили на вопрос куда более глубокий: «Кто мы?»

Первый том исследования целиком посвящен тому, как «русские костюмы» постепенно завоевывали свое место. Кавычки не случайны — естественно, к аутентичным нарядам русских крестьян все это имело отношение довольно опосредованное, да и не существовало никогда «русского костюма вообще» «как такового»: в разных губерниях одевались по-разному, к тому же понятно, что и крестьянская одежда с веками менялась. Лескинен увлекательно рассказывает о том, как интеллектуалы пытались выяснить — где живут настоящие русские, как они выглядят, какую именно одежду считать образцовой, нашей. Ни до чего, кстати, не договорились, но тем интереснее следить за извивами отшумевших дискуссий. Образованные русские тогда зачастую оказывались в собственной стране кем-то вроде антропологов, пытающихся изучить народ, во многом — непонятный и чуждый. Да и теперь оказываются, чего уж там, хотя к теме книги это отношения не имеет.

Условно русские платья довольно рано появились у придворных красавиц (Лескинен называет это «дамским мундиром», поскольку к нарядам при дворе предъявлялись жесткие требования, вид их строго регламентировался). В разное время — это зависело и от политической ситуации, и от личных воззрений самодержцев — элементы «русского» вносились в военную форму. Но по-настоящему востребованным «традиционный русский костюм» оказался на маскарадах.

Есть здесь парадокс: русские наряжались русскими, переодевались в русских, «свое» и «исконное» превращалось в маску, и карнавалы — в первую очередь придворные, которые задавали тон всем прочим, — реализовывали эту эффектную метафору. Чтобы стать частью нации, надо надеть карнавальный костюм. Так как-то получается.

Второй том рассказывает о персонификациях России — в памятниках, политических плакатах и в рекламе. От невнятных аллегорий в античном вкусе к образу дородной красавицы в национальном костюме. Или в доспехах — Россия много воевала, и эту воюющую Россию тоже нужно было изображать. Любопытно, что иностранные товары в начале ХХ века тоже в основном рекламировали красавицы в кокошниках. Видимо, стало все-таки русское общество зрелым и прочным. Жаль, потом поломалось.

Лескинен не пишет историю России, она сосредоточена на одной специальной теме, но при этом книга позволяет и в большой истории что-то новое разглядеть. Рискну даже сказать, что именно в этом главный ее интерес. Вот, например, знаменитый бал во дворце, для которого шьются уже не псевдорусские костюмы, а наряды, точно повторяющие одежды знати XVII века, сохранившиеся в кремлевских сокровищницах. Тот самый, знаменитый маскарад 1903 года (290-летие дома Романовых), который настолько Россию потряс, что появилась даже карточная колода, в которой наряды участников были воспроизведены. И Советский Союз эта колода пережила, и до сих пор можно такую купить в любом киоске.

Дорогостоящее развлечение, вечеринка для избранных? Ну да, но из нее растет увлечение последнего царя и его приближенных XVII веком. Они изобретают уже не наряды, а целую эпоху, в которой — так им хотелось думать — в отношениях государя и народа царила полная гармония. Выдуманный, не равный настоящему Алексей Михайлович становится образцовым правителем, которому Николай Второй стремится подражать.

Кстати, та же эпоха вдохновляла ведь и художников с поэтами. Не только царь выдумывал себе XVII век, тем же занимались и Билибин со Стеллецким, и даже великолепная Гончарова. Тут своеобразной рифмой к книге Лескинен может стать выставка «Формула Руси 17/20», проходившая пару лет назад в Ново-Иерусалимском музее.

Царские приближенные внутри городских своих домов отделывали целые залы «под времена Алексея Михайловича», а царь все более укреплялся в мысли, что народ ему необычайно предан, но между ним и народом — мешающее «средостение», интеллигенция и бюрократия, и если от средостения избавиться, вернется золотой век Московии.

Он построил — в модном псевдорусском стиле — Феодоровский городок в Царском селе, с палатами и церковью. И в палатах перед членами августейшей семьи выступали Есенин и Клюев. В расшитых рубахах и смазных сапогах, как некогда ярославские плотники перед парижскими зеваками. Поэты демонстрировали единение царя с народом, а народ, истерзанный Великой войной, занят был чем-то своим и, как мы теперь знаем, надежды государя-страстотерпца оправдал не вполне. Изобретая особый вариант древней России, несчастный император реальную Россию потерял. И погиб.

Эти неожиданные выходы в большую историю — нерв книги. Они и держат читателя по-настоящему. И еще она прекрасно иллюстрирована, конечно. О таких материях — во всех возможных смыслах слова «материя» — без картинок не поговоришь.