Итака во тьме

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Пол Линч. Песнь пророка. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2024. Перевод с английского Марины Клеветенко

Данные свежего доклада Democracy Report 2026, подготовленного V-Dem Institute, констатируют, что мир захлестнула «третья волна автократизации», масштаб которой беспрецедентен в современной истории. На конец 2025 года колоссальные 74% населения планеты (около 6 миллиардов человек) уже живут при автократических режимах, причем более половины из них — в странах, где процесс демонтажа демократических институтов происходит в ускоренном темпе прямо у нас на глазах. Уровень свобод среднестатистического гражданина фактически отброшен назад — к показателям 1978 года. Именно распаду демократического общества посвящен роман-антиутопия ирландского писателя Пола Линча «Песнь пророка», вышедший в 2023-м* и в следующем году переведенный на русский язык.

Тьма над бездной

Действие романа происходит в Дублине в недалеком будущем. После прихода к власти правой Партии национального единства — что при нарастающей популярности правых в западном мире совсем не кажется необычным — Ирландия на глазах превращается в тоталитарное государство.

Одна из главных задач любой антиутопии — продемонстрировать хрупкость свободы. «Песнь пророка» делает это особенно убедительно, потому что сюжет романа разворачивается не в условно тоталитарной стране, а в Ирландии — парламентской республике, которая входит в Совет Европы. Буквально на считаных страницах книги Линч показывает, что даже в благополучном обществе с высокими показателями ВВП и устоявшимися демократическими институтами политический маятник может качнуться в обратную сторону.

Обычно антиутопии пугают масштабом: весь прежний мир рухнул, повсюду воцарилась диктатура. Роман Линча — это не классическая антиутопия в духе Оруэлла, Замятина или Хаксли. Его героиня Айлиш Стэк не спасает человечество. Кажется даже, что «Песнь пророка» — антиутопия лирическая, сужающая действие до личной трагедии главной героини, оказавшейся перед невозможным выбором. Линч пишет не предупреждение всему человечеству, а роман о том, как катастрофа приходит в один конкретный дом, в одну семью, а для остальных остается всего лишь строкой в новостях.

Айлиш, главная героиня, от лица которой ведется повествование, не просто ученый-микробиолог и мать четырех детей. Ее роль в романе сакральна, она — хранительница семьи. В самой первой сцене, когда в дом Стэков стучат два сотрудника Государственной службы национальной безопасности, навстречу им выходит Айлиш с младенцем Беном. Автор не только сталкивает, но противопоставляет древний символ продолжения жизни, надежды, последнего убежища со злом, государственным насилием, «тенью». Образ тьмы в «Песни пророка» вообще можно назвать ключевым. Тьма пробирается в дом подобно черному зверю — физически осязаемому живому существу. Вторжение оборачивается  заражением; тварь становится демонической силой, разрастается, захватывает все вокруг, проникает внутрь человека и остается с ним до самого финала. Ее маркерами в материальном мире выступают грязь и зловоние — знаки осквернения и морального разложения. Грязная кружка инспектора, грязь под ногтями человека, предлагающего ночлег, зловонное дыхание чиновника паспортного стола, коричневого цвета вода, моча и испражнения — все это показывает, как тьма проникает в быт, в тело, в самые интимные сферы. Но главное — тьма служит знаком присутствия зла. Зло поначалу таится, подобно тому, как за улыбкой инспектора скрывается «тень государства», а затем являет себя открыто, затягивает в свой круг, уничтожает («abyss» — «бездна» в оригинале, «дыра» в русском переводе — образуется на месте лица руководителя Айлиш). Так политическое, телесное и бытовое срастаются в единый образ рукотворной и одновременно первозданной тьмы.

Гомер и Екклесиаст

Текст Линча написан в настоящем времени, без кавычек, длинными, «дышащими» предложениями. Голос автора сливается с голосом Айлиш — художественный прием, лишь усиливающий ее изоляцию. Линч стирает границы между внешним миром и внутренним «я» персонажа. Это напоминает изобразительную манеру Джеймса Джойса, особенно в последней главе «Улисса» — «Пенелопе». В «Песни пророка» Линч перерабатывает наследие Джойса: вместо отражения эпического в повседневности он стремится передать опыт травмы.

Линч не просто наследует модернистскую технику — он пересматривает и сам мифологический фундамент, на котором держится западная культура. Если у Гомера Пенелопа — образец верности, которая терпеливо ждет Одиссея, отвергает ухажеров и сохраняет дом, то у Линча Айлиш, так и не дождавшись мужа, покидает свою Итаку, чтобы спасти уцелевших детей. В финале «Одиссеи» главный герой возвращается домой и восстанавливает справедливость и порядок в своем доме — роман Линча не оставляет возможности для возвращения Ларри. И чем дольше Айлиш его ждет, тем больше теряет. Ее верность дому и мужу оборачивается не добродетелью, а бездействием, которая ведет к катастрофе.  

Еще одна аллюзия в романе носит визуальный характер. В начале и конце текста появляется образ синей лошади. Он связан с устойчивым детским воспоминанием Айлиш о давнем событии, произошедшем зимой. В это время года из-за особенностей освещения серая лошадь может казаться синей. Только дети и художники способны увидеть этот цвет, взрослым же известно, что синих лошадей не бывает. Параллелью к этому образу может служить «Сорока» Клода Моне — картина, критикуемая академистами за синие тени на снегу и синий отлив на брюшке птицы. Линч вслед за Моне восстанавливает право своих героев на «неправильное» видение, которое ближе к правде, чем традиционная условность. Синий цвет в романе — способность видеть реальность без фильтров догм и идеологий, возвращение к детской или художественной чистоте восприятия. 

Уже на уровне эпиграфа автор «Песни пророка» полемизирует также с другой известной традицией — литературой потерянного поколения с ее экзистенциальными тупиками. Сто лет назад Хемингуэй выбрал эпиграфом к своему роману «Фиеста» не только знаменитые слова Гертруды Стайн, но и строки из Книги Екклесиаста: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит…» Линч подхватывает цитату из Ветхого завета: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Герои Хемингуэя изначально дезориентированы и сломлены, а финал романа не предлагает выхода, оставляя их в гнетущей цикличности существования. Айлиш же находит в себе силы действовать и вырваться из витков развернувшейся гражданской войны. Оба писателя отказываются от иллюзии линейного прогресса и спасения через историю, оба настойчиво ищут ответ на вопрос: что остается человеку, когда старые договоренности рушатся, а новые оказываются еще страшнее? Но Линч ищет выход не в романтике персонального вызова, брошенного судьбе, а в попытке проанализировать анатомию современного общества, понять, как именно его поражает вирус диктатуры.

HiSTOrY iS THE LAW OF FOrCE

«История — закон силы» — эти слова лейтмотивом звучат всякий раз, когда автор «Песни пророка» обращается к исследованию устройства диктатуры.

По сюжету романа к власти в Дублине приходит Партия национального единства (ПНЕ), которая проповедует национализм и устанавливает диктатуру. Она вводит закон о чрезвычайных полномочиях, фактически отменяющий действие конституции, и создает тайную полицию, Государственную службу национальной безопасности, ГСНБ, с неограниченными полномочиями. Цель ПНЕ и ГСНБ — «национальное единство», но на деле они подавляют любое инакомыслие, начиная с профсоюза учителей. 

Саймон, отец Айлиш, — интеллектуал уходящего старого мира, голос разума, который звучит все слабее. Тьма не нуждается в насилии, чтобы победить. Достаточно времени. 

Именно Саймон объясняет дочери, почему власти так ополчаются против школьных учителей, которые решаются организоваться и выйти на протест в защиту своих прав. Учителя, говорит он, не случайная профессия, они являются хранителями и трансляторами «традиции»: способности мыслить критически, передавать знания, формировать будущее. Удар по учителям — это удар по способности общества к воспроизводству своей способности мыслить и рефлексировать. Саймон связывает ученых, учителей и другие институты, объясняет их значение в социальном конструировании реальности: 

«Заполучив институции, ты получаешь власть над фактами, ты можешь менять структуру ценностей, менять прежние договоренности». 

Учителя — это те, кто каждый день транслирует договоренности о характере повседневной реальности. Если их убрать, подменить, запугать, то реальность становится податливой глиной в руках власти. Поэтому ПНЕ начинает менять порядки в стране с подавления не армии, а профсоюза учителей — потому что понимает: кто контролирует образование, тот контролирует будущее.

С катастрофической скоростью значительная часть населения Ирландии в романе перенимает кодекс силы и конформизма, транслируемый сверху. Ларри слышит от инспектора в участке: 

«Вы же ведете себя как человек, разжигающий ненависть к государству». 

В частном разговоре жена инспектора на секунду готова понять Айлиш как женщину и мать, но система внутри нее блокирует этот импульс: 

«Мрази, говорит она, вот кто вы такие, ты и твой профсоюзник… твой муж находится там, где находится, потому что он подстрекатель, он выступает против государства, когда государство в опасности». 

Айлиш присутствует на свадьбе своей родственницы, во время которой жених встает и начинает петь националистический гимн. Голос власти проникает в древнейший ритуал семейного единения, не присоединиться к нему — совершить социальное самоубийство. Мясник в лавке при виде Айлиш не вызывает полицию, не бранится, не гонит ее. Даже не отказывается явным образом ее обслуживать — он просто полностью игнорирует Айлиш, «стирает ее из реальности».

Автор «Песни пророка» признает, что механика заражения общества пропагандой стара, но эффективна: 

«ПНЕ пытается изменить то, что мы с тобой называем реальностью, они мутят реальность, как воду, если ты называешь черное белым и делаешь это достаточно долго, черное становится белым, если ты повторяешь это снова и снова, люди начинают принимать твои слова за чистую монету».  

Линч показывает попытки гражданского общества сопротивляться: протест учителей подавлен, но за ним следует другой. После того как СМИ распространили фото детских тел, изувеченных государственной системой, поднимается новая мощная волна гражданского протеста. Правительство отвечает на нее шумовыми гранатами, слезоточивым газом, а затем и стрельбой на поражение — и вновь подавляет сопротивление.

Писатель фиксирует жестокую правду: гражданское общество как мирная сила сопротивления эффективно только там, где власть хотя бы частично признает прежние правила игры. Как только к власти приходят правые популисты и вводят закон о чрезвычайных полномочиях, сама природа государства меняется. На мирный протест оно отвечает теперь тотальным террором. Общество способно протестовать против нарушения законов, но оказывается не готово к тому, что законов больше нет. 

Старший сын Айлиш ясно оценивает происходящее: «And what law would that be, Mam, seeing that there’s no longer any law in the land?» (Русский перевод смещает акцент с «законов» на «права»: «Какие права, мам, если в стране не осталось никаких прав?») Марк присоединяется к повстанцам. Так в романе начинается следующий этап реакции гражданского общества на стремительно прогрессирующую опухоль диктатуры — гражданская война. Но этот путь, путь вооруженного сопротивления, говорит Линч, этически небезопасен: подняв оружие против диктатуры, Марк становится частью все той же Тьмы. Айлиш видит, что повстанческая полиция, как и тоталитарная система, действует все теми же насильственными методами, охотясь на подростка на улицах города или издеваясь и угрожая беженцам. Эти наблюдения приводят ее к логическому и горькому выводу:

«Мы хотели падения режима, но нам не нужна все та же старая дрянь в новом коленкоре». 

Революция и гражданская война больше походят на кровавую резню в грязи и без наркоза, чем на хирургическую операцию по удалению больного органа. Айлиш с оставшимися детьми бежит из страны — женщинам и детям не место в военной мясорубке. 

И все же Линч оставляет царапину на колоссальном теле «тьмы», через которую слабо просачивается свет. Это слабый намек на возможность реабилитации после победы восставших. Последнее известие о Марке, примкнувшем к насильственному сопротивлению, — его визит к деду, желание помочь с садом, — жест не отчаяния или насилия, а заботы и созидания. Линч оставляет его судьбу открытой и дает надежду: возможно, повстанческое движение не обратилось в монстра и сумеет сохранить себя. В финале романа вот-вот должен наступить рассвет: Айлиш с остатками семьи выходит на берег моря. Это, конечно, не хеппи-энд: рассвет так и не наступает, а на горизонте шевелится тьма — и кто знает, не предвестье ли это радиоактивной пыли.