Искусство помнить и рассказывать

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фердиа Леннон. Славные подвиги. М.: АСТ: CORPUS, 2025. Перевод с английского Дарьи Оверниковой

В Сиракузах V века до н. э. народное собрание постановило отправить поверженных на войне афинян на каторжные работы в карьеры. Два местных жителя, бывшие гончары и восторженные почитатели Гомера и аттической трагедии, за вино, хлеб и оливки требуют у афинских пленников точной декламации отрывков из Софокла и Еврипида. По их воле античная мифология обретает неожиданное сценическое воплощение — чуткие к искусству сиракузцы, мечтательный Гелон и бойкий Лампон (Чук и Гек греческого образца), берутся за постановку «Медеи» и «Троянок» Еврипида. Вместо профессиональных актеров у них — оголодавшие афиняне, вместо амфитеатра — глубокие пустынные ямы, а вокруг лишь каменные могильники и непогребенные тела. 

«…Белые кости, которые поглотит карьер, и может, однажды из этого камня выстроят дом, твой дом, и ночью ты будешь лежать без сна, потому что стены стонут, потолок плачет, будто над тобой еще одно небо».

Сюжетом «Славных подвигов» современного читателя вряд ли удивишь — обращение к универсальным античным сюжетам ни для кого не в новинку. Вопрос же о цене человеческой жизни, измеренной ее культурным капиталом, который у Леннона поднимается довольно открыто — знакомая XX веку история, напоминающая чем-то и чудесное спасение Владислава Шпильмана в нацистской Польше, и мучительные попытки репрессированных советских интеллектуалов оживить культуру в пространстве ГУЛАГа. Режущая реалистичность в романе не скрыта — проигравший есть проигравший, судить его дано любому из победивших, даже толком и не участвовавших в сражении. Только «все рано или поздно меняется», что понятно обеим сторонам: вчерашние убийцы чьих-то братьев и отцов сегодня сами находятся в нескольких часах от смерти. Какова цена их жизни? Кто достоин спасения? Во сколько кусков хлеба оценить строки из «Троянок»? 

«Что держать их в ямах — это уж слишком, что это уже не война. Говорят, надо их просто убить, или взять в рабство, или отправить домой — о, но мне ямы нравятся». 

На подобных вопросах — из ряда этического падения в карьер — роман, однако, не заканчивается. Автор выверенно и ловко уравновешивает ужас происходящего необычной оптикой рассказчика. История становится особенно нетипична, если вслушаться, кем она рассказана — сиракузским Геком. Нечто более тонкое и неуловимое скрыто в жестокости отбора афинян на роли в постановке и скитаниях бесприютных детей по местам недавнего сражения. Это не иллюзия победителей, все осознают, сколь непредсказуемы боги и недолговечен триумф.

Благодаря рассказчику «Славных подвигов», временами подозрительно напоминающему первокурсницу филологического факультета на утренних парах по античной литературе, текст колеблется между эмоциональными регистрами — недоуменно-комическим «Эдип-дурак» и трагедийным «Зачем с ним так поступили, ведь ясно, что он был хороший?». 

Живые и колкие комментарии Лампона, иногда выходящие далеко за грань наших представлений о приличном и высококультурном, а также вольное течение сюжета не позволяют вписать «Славные подвиги» в рамки исторического романа или современного ретеллинга мифов. Текст у Леннона выходит в равной степени забавный и пугающий — маргиналии на полях истории, записки куртизанок на листовках времен Французской революции. Лампон помещает эпизоды жизни маленьких людей в контекст бахтинского «большого времени». 

И здесь, мне кажется, заявляет о себе одна не сразу заметная возможность взглянуть на текст как на рассуждение не только об искусстве и цене жизни, но и о том, кто и как становится хроникером эпохи. Нерадивый и неудачливый Лампон — все еще живет с мамой и не может выкупить рабыню из кабака — на протяжении всего повествования не всегда осознанно, но всегда точно изобретает способ зафиксировать происходящее. Его рассказ, на первый взгляд нелепый и простодушный, оказывается способен вбирать в себя чужие пластичные истории и образы. Рассказчик за счет самой простоты и напряженности вглядывания в современность вскрывает ее внутреннее течение. 

Лампон замечает и слышит то, что ускользает от внимания других: вот наливается желток солнца, военный раб из Аргоса преображается при рассказе о покинутых землях и «возрождает свою родину к жизни», друг Гелон в каждой прохожей женщине и в каждом шве на вазе узнает очертания сбежавшей жены. Это фактурный и образный мир, мифологическое в нем еще сложно сплетается с реальным — клубки водорослей похожи на горгон, на корабле приезжего купца обитает божество, возносимые над сожженными телами молитвы достигают царства мертвых, а мелкие потасовки возвеличены до масштабов сражения Ахилла с Гектором. Явный синкретизм лампоновского сознания отрезвляет читателя. Как сказали бы студентке филфака все на тех же утренних парах: «Не накладывайте собственную эстетическую и этическую систему на мировоззрение древних греков». 

Миру Леннона, сквозь который мерцает его сакральная основа, явно тесно в нашем постсекулярном мире, все сюжетные линии романа сводятся к мистической фигуре дионисийского купца, в чьей коллекции находятся экспонаты разного порядка и ценности — от потрепанной веревки, которой мать душила ребенка, до таинственного сосуда, показывающего души умерших. Приезжий мореплаватель с легкой руки продюсирует постановку сиракузян, обещает вывести из безвестности уличного певца и дает за рабыню тройную цену. Несмотря на свой несколько модернизированный функционал, купец помещает в пространство театрального события не только действо на дне карьера, но и весь роман, беззаботно распоряжается чужими судьбами и обретает образ скорее мелкого божка, чем богатого дарителя. 

Лампон же хоть и расхаживает на протяжении всего произведения в роли «режиссера» (к вопросу об историчности), но все еще остается человеком с глубоко архаичным мышлением. Именно ему, не одаренному ни прекрасной памятью, ни богатством, ни склонностью к творчеству удается нащупать стержневую идею, которую Леннон запрятал среди декораций-задников и масок для хора: искусство есть способность помнить, вспоминать и возвращать вещи из прошлого к жизни. Именно по этой причине не так уж и важно, кто расскажет историю — Гомер, Еврипид, нищий певец или безработный хромой сиракузец. Способностью к воскрешению, а значит, к творению — ибо память облекает жизнь в формы искусства — по-разному обладает каждый из героев романа. 

Для античного мира помнить — в первую очередь значит рассказывать. Неслучайно Лампон не записывает свой рассказ, а ослепнув (очередной поклон Гомеру), диктует его под запись. И хотя в каком-то постструктуралистском смысле мир для него не поддается определению до конца, а лучшими чувствами оказываются те, «которые не объяснишь», он все же оставляет свой рассказ для тех, кто будет помнить. Ровно так же разрозненно, возродив в своей памяти забытые стихи, плененные афиняне по кускам вспоминают сюжет трагедии и возвращают ее к жизни. 

«А теперь смотрите на сцену и не смейте отворачиваться. Это не сцена, и мы не в карьере, а в коринфском дворце. Смотрите! Больше ничего нет!»

В самом романе искусства помнить и рассказывать может хватить даже на то, чтобы простить афинским пленным убийства и разрушения городов, примирить человека со скорой кончиной, подарить чужестранцу надежду на возвращение в родной дом, да и в конце концов влюбить в себя женщину. А из строк Еврипида, которые старик-актер выкрикивает на шумной улице, могут родиться необычайные горшки. Каждый, кто умеет не забывать, способен сотворить из жизненного сора настоящее искусство. Даже прорицатель, с тщательностью живодера разделывающий животных на агоре, оказывается не так уж и далек от афинских трагиков. 

«…Но как все обернется на самом деле, он не знает, потому что будущего-то нет, есть только то, что будет дальше, и он вскрывает ягнят, кошек и собак, потому что… а что еще делать? Это хоть что-то, а людям нужно хоть что-то услышать».