Искусство быть дедом: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Фаддей Зелинский. Независимая Эллада. СПб.: Алетейя, 2026. Перевод с польского Софьи Червинской и Олега Лукьянченко. Содержание

Как это ни удивительно, но новые книги великого русско-польского антиковеда Фаддея Францевича Зелинского все еще иногда выходят, и судьба «Независимой Эллады» особенно примечательна, поскольку это вторая часть четырехтомника, три других тома которого давно уже известны русскоязычному читателю. Дело было так: в начале 1920-х годов вышла написанная на русском «Сказочная древность Эллады», потом автору посчастливилось эмигрировать в Польшу, где были написаны на польском и изданы в 1930-х три других тома, но до последнего времени переведены были только третий и четвертый из них, «Римская Республика» и «Римская Империя». Перевод второй части, наконец увидевший свет, выполнила на склоне лет, в 1960-х, Софья Червинская — гражданская жена Зелинского, не сумевшая выехать с ним за границу и прошедшая через все круги советского ада. Ее судьбе посвящен прочувствованный очерк, открывающий книгу и интересно оттеняющий основное повествование, которое начинается с переселения дорийцев и греческой колонизации. В общих чертах этот многотомник замышлялся автором как переход от сказочной древности (первый том) к легендарной истории, представленной в первую очередь Геродотом (второй том), а затем уже к вполне конвенциональной истории Древнего Рима. Позитивистское стремление освободить исторический нарратив от мифологических и полумифологических слоев не было близко Зелинскому: он оставался художественно одаренным и религиозно-эстетически мыслившим человеком Серебряного века и потому видел в древнегреческих сказаниях нечто гораздо более ценное и глубокое, чем просто детские побасенки, отсюда и столь причудливая форма изложения, при которой не проводится принципиальных различий между Гермесом, Тесеем, Периклом и Октавианом Августом. Ориентирована «Независимая Эллада» на детей и юношество, но времена изменились и в наши дни ее, скорее всего, захотят прочитать люди постарше.

«Вообразим себе, что мы эфесские послы, отправленные в Афины для переговоров в самый последний период Пелопоннесской войны. Наш корабль следует сначала вдоль северного побережья залива и южного берега острова Хиоса, затем открытым морем до пролива, который разделяет острова Андрос и Эвбею, а затем до другого — между островом Кеос и Аттикой. Вглядимся внимательно в эту последнюю и подивимся, что ее берега так унылы и безлюдны; но наш попутчик говорит, что это еще не сама Аттика, а только длинный „остров Елены“, который тянется вдоль ее юго-восточного берега. Наконец, скучный остров пропал из виду — вот настоящая Аттика! Высоко над Сунийским мысом сверкает белая колоннада храма Посейдона, при виде которого сильнее бьется сердце каждого афинянина».

Сделано в СССР. Материализация нового мира. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Под редакцией Александра Фокина. Содержание

Перед нами сборник статей историков, антропологов, социологов, посвященный материальной культуре Советского Союза. Один из его лейтмотивов — в последние годы мы наблюдаем возвращение некогда отверженных и презираемых советских вещей, они вновь востребованы. Пожалуй, этот факт может засвидетельствовать каждый, кто против своей воли или же в согласии с ней оказался в курсе мнений и интересов таких деятелей современной культуры, как Никита Шарапа и Илья Феликсович.

В своей статьей культуролог Ирина Глущенко указывает на целый ряд причин этой востребованности — среди них и ностальгия, и выстраивание фантазматической связи поколений, и взлет популярности Avito, и реакция на засилье продукции IKEA, и специфическая неубиваемость советских вещей и т. д. Каждая из причин в отдельности не выглядит решающей, но в совокупности они производят обозначенный эффект.

Однако не менее важной кажется особенность, которую так или иначе затрагивают другие тексты сборника. Советские вещи несут отпечаток понимания материальных объектов как инструмента воспитания индивидуальных потребностей и служат в определенной степени проводником идей, направленных на создание рациональной материальной среды. В свою очередь за эстетическим «вещизмом» стоит модернистский политический проект разумной реорганизации действительности, а его крах и нехватка в нынешних условиях ощущаются особо мучительно.

«Материальная культура Советского Союза была довольно ограниченной. Так, „Товарный словарь“ в девяти томах содержит 10 370 статей, которые должны были отражать полный набор товаров в стране».

Симона де Бовуар. Старость. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с французского Георгия Синицкого. Содержание

В конце 1960-х исследовательница угнетения женщин уделила немало философского внимания еще одной обездоленной группе — старикам. Опираясь на утратившие фактическую точность, но ничуть не потерявшие фундаментальную истинность социологические данные, де Бовуар «нарушает заговор молчания» вокруг так называемого третьего возраста — если пользоваться современным эвфемизмом. Старость в экзистенциалистской оптике Бовуар оказывается опытом превращения в чужака, становления абсолютно другим. Этот опыт доступен каждому, но эта неизбежная доступность парадоксальным образом не провоцирует хоть сколько-нибудь систематических усилий общества на облегчение состояния стариков. Мужчины, что любопытно, по мнению философини, оказываются куда в более плачевном положении, чем женщины.

В конечном счете при подобном размышлении старость оказывается ни много ни мало антитезой жизни, а любая ее ценность — сугубо иллюзорной. Со столь сомнительным молодежным радикализмом де Бовуар, конечно, согласиться невозможно. Ведь любой здравый человек знает, что единственные хоть сколько-нибудь интересные представители позорного племени двуногих без перьев — именно старики. И надо сказать, в «Старости» можно найти подтверждения этому наблюдению.

«„Искусство быть дедом“ — это гимн старости в еще большей степени, чем детству. Гюго — мы еще к этому вернемся — воспевает ее через собственную фигуру. Но он также описывает ту особую близость между дедом и внуками, которой тогдашнее общество особенно благоприятствовало. Уже в „Отверженных“ он с трепетом изображал пару старого Жана Вальжана и маленькой Козетты: „Когда ты стареешь, все малыши становятся твоими внуками“. В знаменитом стихотворении „На хлебе и воде сидела под замком...“ он подчеркивает, насколько глубока взаимная связь между внучкой и дедом, противостоящих суровости взрослых. С социальной точки зрения они оба занимают пограничное, маргинальное положение».

Махмуд Дарвиш. Ни за что не извиняйся. М.: Эксмо, 2026. Перевод с арабского Кирилла Корчагина. Содержание

Поэта тогда можно считать по-настоящему национальным классиком, когда в социальных сетях натыкаешься на аляповатые картинки с совершенно чудовищными стихами, которые он никак не мог сочинить, но которые подписаны его именем. В России это Пушкин и Есенин, в арабском мире — Махмуд Дарвиш (1941–2008). 

Родился он в подмандатной Палестине, вместе с семьей скитался между Ливаном и Израилем, некоторое время жил в Советском Союзе, в котором быстро разочаровался, разглядев вблизи; уехал в насеровский Каир, затем вернулся домой и примкнул к ООП Ясира Арафата. В 1973 году он бежал из Израиля на Запад, на родину возвращался в коротких поездках лишь в 1990-х и 2000-х, в редкие моменты, когда в регионе зарождалась надежда на хотя бы подобие нормального сосуществования народов. Умер в далеком Техасе, похоронен в Рамалле. 

Несмотря на то, что большую часть жизни Дарвиш провел в эмиграции, это не помешало ему оказывать сильнейшее влияние на интеллектуальную и политическую ситуацию на Ближнем Востоке: чего только стоит факт, что он выступил автором принятой в 1988 году декларации о независимости Палестины. 

Так вот сложилась судьба поэта, прославившегося не только политически заряженными, плакатными, боевыми стихами, которые так ценил режиссер Годар, но и куда более изощренной, меланхоличной, если не сказать тихой, лирикой — но все про то же: об основаниях насилия, которому не видать конца и края. 

В Иерусалиме, я хочу сказать, внутри древних стен,
я иду от эпохи к эпохе без меня направляющих
воспоминаний. И пророки там делят святую
историю. Поднимаются к небесам, возвращаясь
в куда меньшем унынии и тоске, ведь святы и мир,
и любовь, и они приближаются к городу.
По склону я шел, бормотал про себя: «Почему так
по-разному все говорят о словах, отпечатанных
светом на камне? Вспыхивают ли войны от камней,
где содержится мало света?» — Я погружаюсь
в дремоту. Дремотой я поражен. Я не вижу
никого за собой. Я не вижу никого впереди.
И вокруг меня только свет. Я иду. Я легок. Лечу,
я преображаюсь в этой ясности. Словно травы
растут слова из пророческих уст Исайи: «Веруйте
и спасетесь!» Я иду, словно я не я. И рана
моя как евангельски белая роза. И руки как голуби,
кружащие над крестом, поддерживая землю.
Я иду, я лечу, я преображаюсь в этой ясности —
Нет ни места, ни времени. Так кто же я?
Я — это не я, молящий о вознесении. Однако
я думаю: ведь только пророк Мухаммад
говорил на чистом арабском. «А что же
потом?» Что же потом? Грубый окрик солдатки:
«Эй, снова ты? Разве я тебя не убила?» —
Я ответил: «Убила, но, как и ты, я забыл умереть».

Под ред. Юлии Волоховой и Анны Красниковой. «Обо мне не беспокойся...» Из переписки Василия Гроссмана. М.: Азбука, 2026. Содержание

Почти восемьсот страниц личной корреспонденции Василия Гроссмана — автора главного романа о Великой Отечественной войне. Большинство писем, вошедших в том, публикуются впервые, открывая широкому читателю каменную дверь в ранее неизвестные аспекты душевной биографии писателя: от юности через катастрофу войны и гибель матери в Бердичевском гетто — к обыскам, аресту рукописей, окончательно подорванному здоровью и ранней смерти.

Адресатов у писем три: обожаемый отец Семен Осипович, вторая жена писателя Ольга Губер и Екатерина Заболоцкая, с которой Гроссман несколько лет состоял в фактическом браке. «Важная черта эпистолярных текстов Гроссмана заключается в том, что он никогда не ставит себя в центр вселенной, не сосредотачивается на самом себе», — отмечают составители книги Юлия Волохова и Анна Красникова. 

И это действительно бросается в глаза. У «дорогого батьки», с которым они с детства Гроссмана жили раздельно, он почти маниакально интересуется не только здоровьем, но и любой бытовой мелочью, и только во вторую очередь предельно откровенно делится собственными муками и спрашивает советов; «милой Люсеньке», которую он обращением к Ежову спас от судьбы «врага народа», в красках описывает пейзажи, увиденные в рабочих поездках; «милой Катюше» же вновь и вновь трогательно признается в любви, утешая ее непрерывно расшатанные нервы. Но главное — в этих письмах содержатся многочисленные суждения о прочитанном и увиденном, предельно лаконично раскрывающие эстетические и этические установки автора «Жизни и судьбы», включая такие вот неожиданные:

«Все восхищены этим фильмом, мне он не понравился — война не должна быть никогда средством искусства, слишком она тяжела и серьезна. Это категорический императив для всех пишущих, рисующих и накручивающих киноленты, такой же обязательный, как категорический императив Канта. В самом же фильме немало правдоподобия, но нет правды».