Идеальная жертва

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Хан Ган. Я не прощаюсь. М.: АСТ, 2025. Перевод с корейского Джаудата Фаттахова 

Обладательница Нобелевской премии по литературе, южнокорейская писательница Хан Ган, рассказывая об ужасах кровавой резни 1948 года, жертвами которой стали ее соотечественники с острова Чеджу, говорит: «Я не прощаюсь». Название романа звучит как тихое отчаяние, но в нем — принципиальный отказ забыть и отпустить.

Оригинальный корейский текст, вышедший в 2021 году, во французском переводе получает Премию Медичи в ноябре 2023-го и еще через полгода — Премию Эмиля Гиме, а к марту 2026-го, после номинаций на американскую Национальную книжную премию, английская версия романа Хан Ган удостаивается одной из самых престижных литературных наград США — Премии национального круга книжных критиков. Роман «We Do Not Part» (он же «I Do Not Bid Farewell») — не просто одно из ключевых произведений Хан Ган, но и признанный мировой бестселлер.

Инцидент 3 апреля

Хан Ган добивается изумительной реалистичности, физиологичности повествования. Описание расстрела мирных жителей сопровождается крупным планом мимики одного из юношей — и читателю хочется сглотнуть вслед. Она описывает ползущую по лезвию улитку без раковины — и на тактильном уровне передает психологические страдания героини, не позволяет оторвать глаз от нее, как бы стоящей на коленях, умоляющей и истекающей кровью, гноем и слезами. Хан Ган гипнотизирует и буквально заставляет смотреть на восставших мертвецов, погибших в той бойне: 

«На людей без глаз и языков. На людей со сгнившими и растворившимися органами и мышцами».

Пугающей, болезненной образностью Хан Ган оживляет сухие строки конкретной исторической драмы — резни мирных жителей на Чеджу в 1948 году. Причиной трагедии послужил протест жителей острова против разделения Кореи на Север и Юг, закрепленного решением ООН о проведении отдельных выборов в южной части прежде единой страны. Вооруженные гражданские лица атаковали 12 полицейских участков. Восстание, также известное как «инцидент 3 апреля», было жестоко подавлено южнокорейскими властями и военными. Согласно докладу Национального комитета по расследованию истины о событиях 3 апреля и данным Фонда мира Чеджу 4/3, общее число жертв бойни оценивается в диапазоне 25–30 тысяч человек.

Писательница увеличивает масштаб жертв до нескольких сотен тысяч человек, связывая события на острове и на материке: летом 1950 года южнокорейская полиция, армия и ультраправые молодежные группировки провели серию внесудебных казней на материковой части страны. Жертвами должны были стать так называемые члены «Лиги Бодо» — организации, созданной южнокорейскими властями для «перевоспитания и реабилитации» бывших коммунистов и левых активистов. Но на практике туда по принуждению или ради получения пайков записывались сотни тысяч обычных мирных граждан (включая крестьян, женщин и детей), не имевших никакого отношения к политике. Хан Ган усиливает надрыв, сообщая о действиях ультраправых на материке: 

«Они перекрыли береговую линию, ограничили прессу, приставляли стволы ружей к новорожденным. Это безумие не запрещалось и — даже напротив — поощрялось, поэтому погибло полторы тысячи детей младше десяти лет».

Для автора важно показать, что архитекторами бойни выступили Америка и Япония. Обвинение построено через сопоставление фактов, без прямого называния виновных. Читатель соединяет точки: американские карты, приказы, самолеты, листовки, японские традиции сыска — и вывод напрашивается сам. Имплицитное обвинение создает атмосферу тайны, заговора, делает читателя более внимательным к отдельным намекам, позволяет ему самостоятельно убедиться в том, к чему мягко подталкивает его писательница. Выстраивая цепочку «американцы приказали — корейцы исполнили», автор смягчает ответственность соотечественников.

Хан Ган упоминает и о насилии со стороны корейских войск во Вьетнаме, но не приводит конкретных данных, ограничиваясь скупым свидетельством: «Той ночью пришли солдаты». Во вьетнамских сценах риторика метафизического ужаса заменяется умиротворяющими описаниями бытовой рутины и пейзажа: вымытый чайник, капли дождя на траве, соломенные крыши и жасмин. Эллипсис и метонимия создают атмосферу «благоговейного молчания» перед мучениями жертв от рук корейских военных во Вьетнаме, критика принимает стыдливый и «объективный» характер. Но эти упоминания совершенно теряются на фоне жутких водоворотов событий на Чеджу, рядом с описанием невыносимой физической боли, терзающей двух главных героинь романа — Кёнху и Инсон.

Мученицы памяти

Именно от лица Кёнхи ведется повествование в основной части текста, но иногда ее речь прерывается воспоминаниями подруги Инсон. Их многое объединяет: одинокие женщины, они работали в одной редакции, вместе ездили в командировки, у обеих творческие профессии. О самой Кёнхе почти ничего не известно: она писательница, страдает мигренью, у нее есть сын и дочь, упоминаются ее родители. У нее нет лично пережитой травмы, но есть открытая психологическая рана — она видит кошмары и чувствует чужую боль. Кёнха — почти стерильный реципиент, фокальный персонаж. Она является носителем национальной травмы от событий на Чеджу на мифологическом уровне. Постоянная головная боль от мигрени и рези в желудке выглядят как проявление кризиса «шаманской болезни»; она видит сны о событиях, участницей которых не была, общается с мертвыми (шаманский транс), психоморфами (в тексте — мертвый попугай). Когда Кёнха очерчивает на стене контуры тени попугая-призрака, она фиксирует его в реальности, связывая потусторонний мир и мир живых.

У Инсон связь с драматическими событиями на Чеджу прослеживается на родовом уровне. У нее есть подробная личная история: она сама родом с острова, и ее родственники пережили резню и потом занимались ее расследованием. Воспоминания Кёнхи — в основном сопутствующий материал, сосредоточенный на информации о связи динозавров и птиц, бинокулярном зрении пернатых, строении снежинки. Воспоминания Инсон связаны с ее биографией и семьей. Именно она — источник материала, на котором основано движение сюжета. При этом мы видим Инсон глазами подруги. Так, связывая исторический и мифологический уровни, автор добивается максимального вовлечения читателя в художественную структуру романа, которая раскрывается через коммуникацию, взаимодействие между практически участницей событий и персонажем-наблюдателем.

Своим успехом роман Хан Ган обязан также умелому взаимодействию разных жанровых линий. Элементы хоррора и триллера словно рассчитаны на массового читателя. Классический сеттинг жанра «ужасов»: отрезанный бурей заснеженный дом, отключенный свет, замерзающий человек, — создает кинематографичную напряженность, отвечает за кошмарные видения персонажа и генерируют чистый адреналин у читателя. Историческая документальность повествования, фотографии, вырезки из СМИ, точные цифры жертв привлекают эстетов и критиков. Мелодраматический слой проявляется в коротких воспоминаниях о личной жизни, данных без контекста и вскользь. Но каждое из них содержит острое переживание, бьющее по эмоциям, — например: 

«Каждому по опыту известно: когда люди уходят, они достают самый острый нож, что у них есть, и пронзают самые уязвимые части, о которых они знают». 

Наконец, в структуре романа работает и своеобразная детективная воронка: бытовой квест (спасение попугая в заснеженном доме) затягивает читателя во внутренний круг исторического ада, не позволяя сорваться с крючка до самой последней страницы.

Травма вместо стресса

Вместе с тем, изображая жизнь своих героинь, протекающую в скромных, почти аскетичных условиях, Хан Ган полностью игнорирует реальность современной Южной Кореи как мощнейшего экономического тигра. Она закрывает глаза на этот контекст, чтобы создать образ «мучениц памяти». Здесь и кроется главный терапевтический и коммерческий трюк романа Хан Ган. Современная Южная Корея выгорает в корпоративном аду. Согласно отчетам Организации экономического сотрудничества и развития, страна находится в глубочайшем кризисе психического здоровья — среди ее жителей царят запредельный уровень самоубийств, стресс и депрессия. И Хан Ган совершает гениальную подмену: она упаковывает этот сугубо экономический, капиталистический стресс в обертку «родового проклятия» и исторической травмы.

Молодой корейский читатель узнаёт свою мигрень и усталость в описаниях страданий Кёнхи. Хан Ган как бы шепчет соотечественникам: «Вы несчастны и разбиты? Это не из-за токсичной корпоративной культуры. Это наша общая генетическая рана — Чеджу». И читатель с облегчением — и с безопасной дистанции — плачет над исторической трагедией, временно забывая, что завтра утром ему снова предстоит садиться в душный поезд корейского капитализма. Вместо несправедливости корпораций Хан Ган предлагает суррогат скорби: быть здоровым и богатым в сегодняшней Южной Корее — значит предать своих мертвых.

Норвежский социолог Нильс Кристи ввел понятие «идеальной жертвы» — слабой, невиновной, пострадавшей от однозначно большого и плохого чужака. По сути, Хан Ган выкручивает этот концепт до предела. Ее Инсон умирает мучительно и бессмысленно, но зато после смерти оказывается канонизирована. Это высшая форма моральной легитимации. Позиция автора безупречна: во всем виноваты глобальные игроки (США, Япония), корейцы лишь исполнители, поэтому ее книга продает не культ вины, а культ жертвы, вызывая и у западного читателя чистую эмпатию.

В 2024 году Хан Ган получила Нобелевскую премию по литературе за свою «интенсивную поэтическую прозу, которая противостоит историческим травмам и обнажает хрупкость человеческой жизни». Писательница научилась создавать идеальную форму, для которой исторические кости стали надежным каркасом. Это заставляет восхищаться ею как мастером текста, но оставляет вопросы к ней как к гуманисту. «Я не прощаюсь» не решает проблемы выживших, но лишь консервирует гниение и эстетизирует самораспятие героев на давно похороненных трупах.

В сухом остатке — Хан Ган свела воедино великолепно выстроенную поэтику и тщательно подобранный исторический контекст, обусловленный реалиями книжного рынка и политической корректностью. В самом романе автор роняет фразу: 

«Прелестное зрелище, но у меня, кажется, часть мозга, отвечающая за чувство прекрасного, либо умерла, либо висит на последнем волоске». 

Однако в интервью Хан Ган признавалась, что искренне хотела бы написать книгу о жизни. Тексты писательницы наглядно доказывают, что ее талант способен улавливать не только морок и смерть, но и очарование красотой мира. Остается надеяться, что, вопреки собственным литературным демонам и законам рынка, она сможет подарить читателям роман, в котором будут радость, улыбка и подлинная жизнь.