Гуру антропологического дзена

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Маршалл Салинз. Экономика каменного века. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. Перевод с английского Николая Проценко. Содержание

Апология «человека неэкономического»

Важнейшая гипотеза Маршалла Салинза, сформулированная на первых же страницах «Экономики каменного века», вероятно, знакома почти всем, кто так или иначе сталкивался с антропологией. Речь, конечно, идет о концепции «изначального общества изобилия» — предположении, что первобытные люди, вопреки привычному представлению, не влачили жалкое существование, а жили вполне полноценно. Полноценно — в смысле совпадения потребностей и возможностей: регулярно менять машины и гаджеты людям каменного века не приходилось, а еды и материалов для изготовления нехитрых орудий хватало на всех в шаговой доступности. Поэтому, в отличие от современных людей, у наших предков было предостаточно свободного времени; правда, тратили они его, несмотря на императивы Платона и Аристотеля, не на занятия философией, а в основном на сон и безделье. Но, как бы то ни было, жизнь в каменном веке отнюдь не была «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна», как ее представлял Томас Гоббс — один из главных заочных оппонентов Салинза.

Теория «изначального общества изобилия», в своих сегодняшних изводах воспринимаемая как довольно общее место, не носит имя Салинза — как минимум потому, что он лишь сформулировал ее на основании данных полевых исследований среди коренных народов Африки и Австралии, предпринятых другими учеными в середине прошлого столетия. Сам Салинз к антропологической практике с включенным наблюдением особой склонности не испытывал — единственная его большая полевая экспедиция на Фиджи состоялась уже после защиты докторской диссертации в Колумбийском университете. Зато будущий «гуру» антропологии активно участвовал в теоретических дискуссиях 1960-х годов, проходивших на фоне назревающего кризиса послевоенного «общества изобилия». Именно так называлась книга гарвардского экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта, вышедшая в 1958 году, на пике экономического процветания США; от нее и отталкивается Салинз. 

В апреле 1966 года, когда 35-летний ученый представил свой доклад об «изначальном обществе изобилия» на симпозиуме «Человек-охотник», проходившем в Чикагском университете, аллюзия на типичный для тогдашнего американского экономического мейнстрима текст Гэлбрейта выглядела вполне иронично, но уже очень скоро стало явно не до шуток. Всего через несколько месяцев после первой публикации «Экономики каменного века», состоявшейся в 1972 году, западный капитализм пережил нефтяной шок, потрясший «общество изобилия» до основания и спровоцировавший тотальную ревизию этой доктрины. Были ли знакомы с книгой Салинза авторы знаменитого доклада Римского клуба «Пределы роста», можно только догадываться, но на такую популярную ныне концепцию, как «антирост» (degrowth), ее идеи оказали совершенно отчетливое воздействие. А заодно и повлияли на новое поколение анархистов, которые вдохновлялись рассуждениями Салинза о «дзенском» пути к изобилию, основанном на представлении о том, что «человеческие материальные потребности конечны и немногочисленны, а технические средства неизменны, но в целом адекватны потребностям».

Пожалуй, лучше всего о значении этой книги Салинза для последующих поколений ученых сказал антрополог Дэвид Гребер, один из его самых известных учеников, в предисловии к переизданию 2017 года: «Если Боб Дилан заслуживает Нобелевской премии по литературе, то автор „Экономики каменного века“ и многих других работ, принципиально изменивших наши представления о самой природе и целях экономической жизни, был бы достойным кандидатом на премию по экономике». Археология, история, классическая филология, литературоведение, политология, психология, искусствоведение, социология, философия и религиоведение — так выглядит внушительный список дисциплин, которые, по утверждению Гребера, испытали влияние «Экономики каменного века». Правда, тут же Гребер дает понять, что собственно экономисты едва ли поддержат кандидатуру Салинза на Нобелевку, напоминая, что «экономика, пожалуй, самая замкнутая, самая самодостаточная из дисциплин — именно поэтому она больше всего нуждается во встряске извне». Дискуссия между формалистами и субстантивистами в экономической антропологии, начавшаяся в 1950-х годах и ставшая отправной точкой для гипотезы Салинза об «изначальном обществе изобилия», и была попыткой такой встряски. 

Последователи формалистического подхода, основанного на неоклассической экономической теории («экономиксе») Альфреда Маршалла и его последователей, отстаивали универсальную применимость к любым обществам принципа рационального принятия решений, нацеленного на максимизацию полезности или прибыли. Таким образом, ключевой фигурой для формалистов становился Homo economicus — «человек экономический», рациональный экономический субъект. Субстантивисты, ориентировавшиеся прежде всего на работы венгерско-американского экономиста Карла Поланьи, с которым Салинз познакомился в аспирантуре Колумбийского университета, напротив, полагали, что экономические системы неразрывно связаны с социальным и культурным контекстом, поэтому данные факторы следует обязательно принимать в расчет при изучении экономических явлений. А еще раньше такой же подход отстаивал французский антрополог Марсель Мосс, племянник знаменитого социолога Эмиля Дюркгейма. В важнейшем тексте Мосса «Опыт о даре», которому посвящена отдельная глава «Экономики каменного века», присутствует важное напоминание о том, что «экономическое животное» из человека сделали «наши западные общества, причем очень недавно», хотя «очень долго человек был иным». Таким «человеком неэкономическим» у Салинза оказывается первобытный охотник, который как минимум во всем, что не относится к средствам выживания, «являет собой полную противоположность стандартным рисункам, помещаемым на первых страницах любого учебника по основам экономической теории».

Работы Мосса и Поланьи напоминают о том, насколько быстро — и чаще всего необратимо — мы адаптируемся к господствующему социальному порядку. Например, капиталистические рынки по историческим меркам являются не таким уж давним изобретением, хотя из постулатов маржиналистского экономикса вполне можно сделать вывод, что рыночные законы спроса и предложения существовали всегда, а выгода является неизменным главным мотивом экономических отношений, которые воспринимаются как нечто априори автономное. Между тем для первобытного общества, настаивает Салинз, говорить об экономике как о некой отдельной — и тем более доминирующей — сфере деятельности совершенно не приходится, поскольку люди посвящают ей лишь часть своего времени. Производство в экономике каменного века ограничено потреблением для собственных нужд, поэтому и цели ее определяются соответствующим образом — с точки зрения поддержания образа жизни домохозяйств, а не как абстрактное «богатство народов». 

На первый взгляд, эти тезисы достаточно очевидны, особенно в рамках формационного подхода к историческому процессу. Однако следует помнить, что в «Экономике каменного века» Салинз использует термин «каменный век» не вполне в историческом смысле, поскольку эмпирические материалы, анализируемые в книге, преимущественно относятся к XIX — первой половине XX века. Кстати, такой подход оказался весомым козырем в руках критиков Салинза. В самом деле, насколько корректно ставить на одну доску коренные народы Африки — например, суданских нуэров из классической работы британского антрополога Эдварда Эванса-Причарда, которые в первой половине XX века еще едва ли далеко отошли от «первобытного» состояния, и русских крестьян в описании Александра Чаянова, к которому обращается Салинз? 

Но сегодня эта весьма вольная трактовка «каменного века» уже, вероятно, не вызовет бурной полемики. «Первобытные» народы и племена, о которых пишет Салинз, и полвека назад были уходящей натурой, а сегодня почти безвозвратно канули в прошлое, так что «каменный век», можно сказать, кончился вместе с глобальной волной урбанизации. Здесь можно вернуться к вопросу о том, как формируется наша картина реальности под воздействием социальных и технологических изменений. Например, еще недавно казалось, что интернет — это уже не просто навсегда, а что он вообще всегда существовал, и досетевая эпоха воспринималась как очень далекие времена. Книга Салинза в этом смысле гарантирует нечто вроде когнитивного диссонанса: немало ее потенциальных сегодняшних читателей еще, возможно, соприкасались с описанным в ней миром при своей жизни, но теперь этот мир остался только в воспоминаниях и этнографических отчетах.

По направлению к Марксу — и Гоббсу

Антрополог Григорий Винокуров, научный редактор и автор послесловия к новому изданию «Экономики каменного века», очень точно подметил, что это «французская» книга, причем не только потому, что значительную ее часть Салинз написал в период работы в лаборатории Клода Леви-Стросса в Париже, где был свидетелем революционных событий 1968 года. Если позволить себе избитую формулировку, то «Экономика каменного века» оставляет французское послевкусие — та же глава, где Салинз подробно препарирует «Опыт о даре» Мосса, весьма напоминает знаменитую работу Жака Деррида «О грамматологии» с ее детальным анализом «Опыта о происхождении языков» Руссо (к этому тексту Салинз тоже обращается). Круг аналогий можно расширить — например, практически одновременно с «Экономикой каменного века» выходит трактат Жиля Делеза и Феликса Гваттари «Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип» — еще один образец ревизионистской критики доктрины «человека экономического». В этом же ряду оказывается и опубликованный в 1974 году первый том «Мир-системы Модерна» Иммануила Валлерстайна, который тоже вдохновлялся французскими (или франкоязычными) идеями — от Фернана Броделя до Франца Фанона. 

Но главный момент, определяющий «французское» ощущение от «Экономики каменного века», заключается, несомненно, не в словесной эквилибристике, которой у Салинза немало, а в ее принципиально эклектичном методологическом каркасе. Помимо уже упомянутых Поланьи и Мосса, Чаянова и Эванс-Причарда, в ход идут структурализм и, конечно же, вернувшийся в интеллектуальную моду марксизм, который во французском контексте тех времен ассоциировался прежде всего с именем Луи Альтюссера, которого Салинз тоже немало цитирует. Любопытно, что этот момент не преминули заметить советские специалисты жанра «критика буржуазной науки». Возможно, первое упоминание Салинза в русскоязычных источниках состоялось в одном из выпусков журнала «Советская этнография» за 1973 год, где была опубликована рецензия на книгу французского антрополога Эмманюэля Террея «Марксизм и первобытные общества». В ней отмечалось, что западные специалисты по экономической антропологии проявляют все больший интерес к марксизму, понимая, что преодолеть кризис в их дисциплине можно только с помощью исторического материализма — и в качестве еще одного примера этой тенденции приводилась именно «Экономика каменного века». 

Правда, из марксистского канона Салинз берет прежде всего термин «способ производства» — никакой классовой борьбы в каменном веке как будто не обнаруживается, но в этом и нет необходимости, потому что он явно не хочет загонять себя в рамки какой-то одной парадигмы. Вместо ортодоксальной марксистской «пятичленки» (первобытный строй, рабовладение, феодализм, капитализм, социализм) Салинз обращается к не столь популярной, но во многом предвосхитившей концепцию Поланьи периодизации Карла Бюхера. Этот немецкий историк, популярный на рубеже XIX–XX веков, выделял всего три стадии развития экономики: домашнее хозяйство (у Салинза оно превращается в «домашний способ производства»), городское хозяйство, характерное для Средневековья, и народное хозяйство Нового времени, когда возникают национальные экономики. Ключевым критерием различия между этими стадиями, очевидно, выступает уровень интеграции их элементов — от разрозненных первобытных производителей до полностью взаимосвязанной современной глобальной экономики, а сквозным моментом является наличие господствующей производственной институции: «Домохозяйство в племенной экономике играет ту же самую роль, что и поместье в средневековой экономике или корпорация в современном капитализме».

Но Салинз с его тотальной иронией не оставляет шансов для тех, кто захочет записать его в последователи той или иной школы. Он не просто ставит задачу реконструировать «независимое домашнее хозяйство», о котором писал Карл Бюхер, но и «сместить его chez Marx» — по направлению к Марксу, явная аллюзия на название романа Марселя Пруста «По направлению к Свану» (Du côté de chez Swann) — и «обернуть его в более модную этнографию». Это движение в сторону Маркса в большей или меньшей степени прослеживается во всех текстах, вошедших в книгу Салинза, причем порой совершенно неожиданно. Например, Маркс ставится на одну доску с Моссом, автором совершенно иной школы, хотя, полагает Салинз, между концепцией отчуждения труда и моссовским анализом загадочного хау — «духа дара» у новозеландских маори — прослеживается несомненная связь. Однако в заключительной главе, «Меновая ценность и дипломатия первобытной торговли», написанной на обширном материале коренных народов Океании, Салинз вновь уворачивается от «лобового» захода в марксизм, делая оговорку, что применимость трудовой теории ценности (в ортодоксальных переводах Маркса на русский — стоимости) к реалиям «экономики каменного века» отнюдь не очевидна. 

Вот одна из приводимых Салинзом иллюстраций этой мысли, заодно демонстрирующая, что в архаичных экономиках мотивом сделок часто выступает не только выгода, но и престиж продавца и покупателя — иными словами, таким экономикам незнакома совершенно типичная для нас идея обезличенных транзакций. Сегодня, в свете огромного массива данных, собранных антропологами, этот тезис звучит вполне тривиально, но для науки, где господствовала доктрина «человека экономического», он звучал совершенно революционно. Итак, у народа сиуаи с острова Бугенвиль (Папуа — Новая Гвинея)

«купить свинью — дело непростое. Хозяева привязываются к животным и часто не хотят от них отказываться. Потенциальный покупатель не может просто сообщить, что заинтересован в покупке, а затем сидеть и ждать сигнала… Был случай, когда один человек, рассчитывавший приобрести свинью, девять дней подряд навещал потенциального продавца, прежде чем ему наконец удалось заключить сделку, — и все это ради какой-то мелкой свиньи».

В последней главе «Экономики каменного века» Салинз походя делает еще одно важное для последующих политэкономических дискуссий наблюдение. Анализируя устройство систем торговли полинезийцев, он обращает внимание на то, что «обменные курсы» в этих сетях первобытной коммерции принципиально зависят от характера товаров. Продукция, которая производится в пределах сложившегося контура обменов, обменивается по традиционным, установленным обычаем ставкам, причем для одних поставщиков с большей выгодой, для других — с меньшей, тогда как товары, попадающие в такую систему извне, не подчиняются этой логике. «Относительно богатые деревни занимают центральные позиции, относительно бедные деревни располагаются по краям, а условия торговли таковы, что поток ценности и стратегических товаров перемещается из центральных локаций в периферийные». При этом «торговая система, представляющая собой организованный и взаимосвязанный поток товаров, подчиненный единым процедурам и ставкам, обнаруживает здесь некий естественный предел. Если какие-то товары преодолевают данную границу, то это неизбежно происходит в иных формах и с иными обменными курсами». 

По сути дела, здесь Салинз в сжатом виде описывает ту схему, которая лежит в основе мир-системного анализа Валлерстайна: любую мир-экономику можно описать как последовательность концентрических кругов — центр, периферия и внешняя сфера, которая либо постепенно встраивается в более сильную систему, либо разрушает более слабую. Собственно, последнее и произошло с экономиками «каменного века», которые были последовательно ликвидированы капиталистической экспансией, и книга Салинза, можно сказать, звучит как реквием по этой форме экономической жизни. 

Но если тот же Валлерстайн — еще один великий ревизионист начала 1970-х годов — интересуется прежде всего исторической динамикой капитализма, то Салинз поворачивает в другом, философском направлении — chez Гоббс, который, продолжая аналогию с Прустом, выступает у него таким же дополнением Маркса, как сторона Свана в «Поисках утраченного времени» уравновешивается стороной Германтов. Знаменитая гоббсовская концепция войны как естественного состояния, выходом из которого становится учреждение государства, в перспективе антропологической экономики неожиданно становится в один ряд с интерпретацией дара у Мосса. Именно взаимные дары позволяют людям «каменного века» не соскользнуть в войну всех против всех, и этот момент особенно характерен для первобытной торговли, которая оказывается куда более сложным предприятием, чем коммерческий бизнес в привычном для нас виде. В отсутствие внешнего суверена и какой-либо институциональной среды «экономическое рацио — это дипломатический маневр... Люди должны договориться между собой. Обменный курс приобретает функции мирного договора».