Gesamtkunstwerk Гройс

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Борис Гройс, Светлана Баскова. Гройс о Гройсе. Берлинские беседы со Светланой Басковой. Братислава: Vidim Books, 2026

Жизнь — это тоже книга
Борис Гройс

Время и место действия: Берлин, конец августа — сентябрь 2024 года

Действующие лица: Борис Гройс (род. 1947) и Светлана Баскова (род. 1965)

Он — теоретик искусства, культуролог, философ, один из главных (если не самый главный) теоретизаторов московского концептуализма. В 1981 году из-за риска обвинений в распространении антисоветской пропаганды Гройс был вынужден покинуть Советский Союз и эмигрировать в Европу: сначала в Австрию, а затем в Германию.

Она — режиссер («Зеленый слоник», 1999; «Пять бутылок водки», 2001; «За Маркса…», 2012, и др.) и, совместно с художником Анатолием Осмоловским (признан властями РФ иноагентом), соосновательница Института современного искусства «База». В сентябре 2024 года в здании института прошли обыски. Из-за угрозы уголовного преследования институт был закрыт, а его основатели вынуждены покинуть Россию. Их новым домом стал Берлин.

На заднем плане — арт-критик и фотограф Наталья Никитина, первая и единственная жена Бориса Гройса. Ее присутствие едва заметно, однако она играет ключевую роль: книга, о которой пойдет речь дальше, «возможно, никогда бы не состоялась» без ее участия, как нам сообщают в предисловии. Вместе с мужем она была вынуждена покинуть Советский Союз.

Таков минимальный контекст книги «Гройс о Гройсе» с незамысловатым подзаголовком «Берлинские беседы со Светланой Басковой», опубликованной издательством Vidim Books в сентябре 2026 года. Небольшая книга объемом чуть менее 200 страниц (включая многочисленные фотографии, как из личного архива Гройса, так и сделанные Натальей Никитиной) представляет собой, как уже заявлено в названии, шесть бесед-интервью между теоретиком и практиком современного искусства, которые с разницей в 43 года столкнулись с необходимостью покинуть собственную страну из-за угроз преследования со стороны государства.

Против биографии

Все шесть бесед Басковой и Гройса связаны между собой как темпорально — каждая следующая начинается там, где закончилась предыдущая, — так и концептуально. С каждой новой страницей читатель все глубже погружается в детали биографии Гройса и культурно-политический контекст его жизни в СССР и за рубежом. Советский антисемитизм, с которым Гройс столкнулся еще в детстве, жизнь среди советской богемы в Коктебеле, эмиграция, московский концептуализм, опыт работы в европейской академии — все это на страницах книги становится одновременно личным, субъективным опытом и объектом рефлексии. Такое переплетение (авто)биографии и философии позволяет отнести книгу к популярному сегодня жанру «автотеории», в котором индивидуальный опыт автора становится «материалом» для философских и теоретических размышлений.

Основные вехи жизни Гройса — своего рода резюме, или Lebenslauf, включающий места учебы и работы, — относительно хорошо известны и в удивительно структурированном виде представлены на странице русской википедии. Многочисленные же подробности — как биографические, так и теоретические — настолько фрагментарны и многочисленны, что пересказывать их здесь едва ли возможно и необходимо. Как в таком случае стоит подойти к этой книге?

Одно из наиболее продуктивных прочтений произведений «крупных» авторов возникает тогда, когда читатель пытается применить к их работам те методы и способы чтения, которые они сами и предлагают. Но какую методологию предлагает нам Борис Гройс? В одной из бесед философ объясняет свой метод работы следующим образом:

«Я пишу как Дюркгейм, я не пишу с точки зрения того, какой жизненный путь прошел человек, какая у него биография, почему он пришел к жизни такой. Я пытаюсь понять, какое место то, что он делает, занимает в общекультурном контексте. Я задаю себе вопрос о том, что получилось в результате и какое место занимает этот результат, а генеалогия этого результата мне лично не интересна. <…>. Мне интересен только результат. Такой подход считают античеловеческим, антигуманистическим».

Если мы в порядке эксперимента на мгновение предположим, что перед нами не просто сборник пусть и очень хороших, но все же журналистских интервью, а настоящее произведение искусства, то, следуя теоретическому методу самого Гройса, мы должны будем ответить на два вопроса: во-первых, что представляет собой эта книга как произведение искусства и, во-вторых, какое место она занимает в общекультурном контексте. Поскольку эти вопросы неразрывно связаны друг с другом и ответ на первый предполагает ответ на второй, возникает проблема: с чего начать?

На дне

С эмпирического парадокса. В небольшом интервью 2017 года Борис Гройс, отвечая на вопросы о личной жизни, признавался: «Я плохой автобиограф и склонен все забывать, думаю о сегодняшнем дне и о будущем — мне сложно вспоминать прошлое». Кажется, что вся книга бесед Басковой и Гройса, опубликованная почти десять лет спустя после этого интервью, вступает в прямое противоречие с этим утверждением.

Во-первых, Гройс на поверку оказывается прекрасным рассказчиком собственной жизни с удивительно хорошей памятью на мельчайшие подробности и детали.

Во-вторых, почти все беседы Басковой и Гройса построены вокруг воспоминаний последнего о прошлом: рассуждения о будущем в книге полностью отсутствуют, а  упоминания, казалось бы, навязчивого настоящего редки и контекстуальны. Так, отвечая на самый первый вопрос Басковой — о том, как «события, которые сейчас происходят», изменили его мнение о людях и обществе, — Гройс  моментально проваливается в детские воспоминания, вместо того чтобы говорить об «актуальных» политических процессах. Откуда возникает это противоречие между Гройсом 2017-го и Гройсом 2026 года?

Кажется, во всем виноват контекст. За последние десять лет мир радикально изменился не только политически и экономически — что для большинства людей ощущается, вероятно, наиболее непосредственно, — но и в том, что касается искусства и культуры. Особенно отчетливо эти изменения видны на примере «теории», обсуждению судьбы которой почти целиком посвящена четвертая беседа Басковой и Гройса.

Согласно Гройсу, теория — это дискурс, который «возникает тогда, когда появляется нечто новое, что люди автоматически не воспринимают. Но что происходит, если ничего нового не появляется — или если новое воспринимается «автоматически», то есть с помощью уже имеющегося концептуального и технологического аппарата? В такой ситуации теоретический дискурс, как выражается Гройс, идет «на дно». С интонацией то ли раздражения, то ли меланхолии конца Гройс констатирует, что сегодня мы находимся именно в таком положении: «сейчас вообще ничего не требует объяснения. Единственное, что может быть неизвестно читателям или зрителям, — это контекст, в котором что-то происходит». Именно поэтому, признается Гройс, он перестал писать об искусстве: в ситуации, когда кажется, что все и так все знают, в этом попросту «нет смысла».

В этих словах Гройса нет ни лукавства, ни особого преувеличения. Действительно, примерно после 2017 года — года интервью «Горькому» — в его писательской траектории происходит определенный сдвиг. Если раньше книги Гройса были преимущественно связаны с историей, теорией и философией искусства, то после 2017 года на первый план все отчетливее выходят более общие философские вопросы. Если вынести за скобки подготовленный Гройсом сборник текстов русских космистов, вышедший в 2018 году, то начиная с 2017 года было опубликовано три книги за его авторством: «Философия заботы» (2022), «Апология Нарцисса» (2022) и «Александр Кожев: интеллектуальная биография» (2025). Для нашего разговора особенно интересны две последние работы: именно они могут дать ключ к пониманию нового сборника бесед Гройса и Басковой.

После конца искусства

Если центральным сюжетом интеллектуальной биографии Кожева являлось понятие «конца истории» — состояния, которого достигает человечество, когда движущая сила истории, то есть борьба за признание со стороны других, или затухает, или достигает своей цели — то в «Апологии Нарцисса» (в оригинале — Becoming an Artwork, буквально «Становление произведением искусства») Гройс, в свою очередь, анализировал латентный нарциссизм современной культуры.

Новая книга Басковой и Гройса неожиданным образом перекидывает мост между этими двумя сюжетами: концом истории — или в данном случае концом (истории) искусства и сопутствующей ему теории — и нарциссизмом.

В уже упомянутом интервью далекого 2017 года Борис Гройс, ссылаясь на Эдуарда Лимонова, отмечал, что сегодня «литература возможна только как селфи». Вывод, который отсюда следует, радикален: «писать можно только о себе». В 2017-м Гройс относил этот диагноз в первую очередь к литературе. Философский дискурс оказывался еще не затронутым проблемой нарциссизма: это подтверждает и тот факт, что после 2017 года Гройс продолжил выпускать философские работы.

Однако в 2024 году все поменялось. Теперь, когда конец искусства и сопутствующей ему теории стали «очевидными», обращение к автобиографии — или, точнее, автотеории — оказывается закономерным продолжением интеллектуальной траектории Гройса.

Другими словами, автотеоретическая проза — единственное, чем еще можно заниматься после конца искусства и теории. В этом смысле книга Гройса и Басковой не просто содержит теоретический аргумент о конце художественной практики и ей сопутствующего теоретического дискурса. Что более важно, она сама является практическим — перформативным — подтверждением этого тезиса. Когда не осталось ничего, что еще нуждалось бы в объяснении, остается одно: рассказывать о себе.

Вопрос характера

Какой можно сделать вывод из всего вышесказанного? Книга бесед Бориса Гройса и Светланы Басковой — это не просто автобиографический документ и источник множества фрагментарных наблюдений о культуре, искусстве, политике и обществе, но per se художественная работа со сложным и многослойным теоретико-философским бэкграундом.

В ее основании лежат  две предпосылки: во-первых, предположение о том, что искусство и сопутствующий ему теоретический дискурс закончились и находятся «на дне», и, во-вторых, предположение о том, что единственное, что остается делать после конца искусства, — это рассказывать свою собственную жизнь.

Поэтому «Гройс», о котором идет речь в книге, — это настоящее произведение искусства, сделанное не только из идей и слов, сплетенных в ткани текста, но и из многочисленных фотографий, любезно предоставленных Натальей Никитиной. Таким образом, Баскова, Никитина и Гройс — это три художника, совершенно по-разному, но равноправно участвовавших в создании Gesamtkunstwerk «Гройс».

Если читатель к обсуждаемой книге относится серьезно, то есть не как к сборнику разрозненных биографических и теоретических фактов, а как к целому, как к произведению искусства, то ему придется ответить для себя на следующий вопрос: принять или отвергнуть философско-теоретическую рамку, лежащую в основании этой книги?

Ответ на этот вопрос невозможно получить посредством дальнейшей рефлексии или дополнительной теоретизации, поскольку, как объясняет сам Гройс, подобный фундаментальный выбор — «это вопрос характера». Он предполагает не метафизический, то есть истинный или ложный, ответ, а политическое решение, поскольку, вторя Гройсу, «в основе всего лежит не теоретизирование, а личное решение, продиктованное художественным вкусом и культурным опытом, — решение относительно того, что в искусстве хорошо, что не очень, а что и вовсе плохо».

Такое решение упомянутой проблемы каждый читатель должен принять самостоятельно. В этом, пожалуй, и заключается главный урок книги.