Германия между империей и республикой

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

— На русском языке «Крушение Германской империи» (Zusammenbruch) выходило в 1923 году с предисловием Михаила Павловича. Он вписывал Шейдемана в картину, где социал-демократы играют роль «буржуазной агентуры». Отличается ли издание 2022 года от предыдущего? 

— Первоначально я думала, что издание 2022 года — это новый вариант перевода книги (1921), без купюр советской цензуры 1923 года. И этим можно объяснить издание этой работы Шейдемана, хотя интерес к идеям демократии и ее представителям, как в прошлом, так и в настоящем, к 2020-м годам в нашей стране угас. Веймарскую республику стали больше рассматривать с традиционной для советской историографии точки зрения: Веймар — это не первый опыт демократии, а «колыбель фашизма». 

Как писал Шейдеман, он хотел «представить ряд очерков, способных заинтересовать широкие круги и, можно думать, далеко не бесполезных будущему историку». Он оказался прав. Все германисты, кто занимался изучением германского рабочего движения и историей германской социал-демократии, обязательно знакомились с этими воспоминаниями Шейдемана. А вот изъятие из книги вступительной статьи Михаила Павловича (Вельтмана) — это большая потеря для отечественной историографии. «Дух времени» — с одной стороны, Рапалльские договоренности, с другой, ожидание в Советском Союзе германского Октября в 1923 году — испарился из публикации. В то время издание воспоминаний Шейдемана было интересно тем, что статья Вельтмана отражала идеологическую направленность оценок германской социал-демократии и осуждение ее «предательской» роли, а публикация взглядов Шейдемана, пускай с издержками, давала право читателям самим выносить суждения, а значит, думать, сравнивать и оценивать. Аналогичная ситуация была с публикациями Густава Носке, Вальтера Ратенау и т. д. То есть книги не запрещались, а выносились на суд читателя.

— При этом Memoiren eines Sozialdemokraten (1928) не переведены до сих пор. Почему?

— Вопрос, почему более поздние мемуары Шейдемана 1928 года не переводились у нас, понятен: время издания говорит за себя. Прошли годы нэпа с определенной долей идеологической толерантности. После VI конгресса Коминтерна социал-демократию окончательно «заклеймили» согласно теории «класс против класса». Но дело было не только в этом: в 1926 году депутат рейхстага Ф. Шейдеман поднял вопрос о тайных военных связях рейхсвера и Красной армии, что привело к отставке германского правительства. Memoiren eines Sozialdemokraten были опубликованы в Германии в 1928 году только в двух томах. Письменный вариант третьего тома затерялся в годы Второй мировой войны и так и не был опубликован (Шейдеман умер в 1939-м).

— Оригинал «Крушения Германской империи» вышел в 1921 году, когда Шейдеман уже два года как покинул канцлерский пост в знак протеста против Версальского договора. В это время в Германии уже структурно оформились как крайне левый, так и крайне правый политические лагеря: с одной стороны, функционировала КПГ, с другой, прогремели путч Каппа — Лютвица и первые теракты «Организации Консул». Какие цели он ставил перед собой как автор? Как его признания могли трактовать современники?

— Шейдеман опубликовал свои воспоминания, уже находясь на посту обер-бургомистра Касселя. По его признанию, он исписал 26 толстых тетрадей (с начала войны), считая, что его записки представляют общий интерес. У него не было никакой четко сложившейся картины, и Шейдеман сам признавал, что рассмотрены отдельные эпизоды бурного времени. Цельного впечатления она не дает. Многое делалось спонтанно, в силу его характера как «политика страсти». В самом начале Шейдеман достаточно ясно излагает цель написания своих воспоминаний: «Дело объективного исторического исследования — установить истину. У автора нет потребности защищаться, представлять оправдания и извинения». 

По ходу изложения целевая установка автора уточняется: в рамках 1914–1921 годов он анализировал, «чего хотела социал-демократия, какой путь она считала правильным» в кризисных условиях, которые переживала страна. В заключение Шейдеман констатировал: «…все показывает ее (социал-демократии) неустанную работу на пути эволюции, который общая опасность, повисшая над народом, сделала единственно возможным и правильным». 

По-моему, он стремился представить свой взгляд изнутри на партию и пояснить свою позицию: именно пояснить, а не защищаться, не оправдываться, не извиняться. Основанием для такого заявления служат его принципиальность и отсутствие воли к власти, когда обладание властью было для него второстепенным по сравнению с соблюдением принципов: и когда он ушел с поста первого вице-президента рейхстага в 1912-м, и когда покинул пост главы первого правительства Веймарской республики в 1919-м. А трактовать со стороны позицию Шейдемана можно было по-своему, в зависимости от принадлежности к тому или иному политическому лагерю. Шейдеман представлял типичный для политического партийного руководства центр, и только в годы войны столкновение с оппозицией меньшинства сблизило его с умеренным крылом партии. 

— В «Крушении» много места уделено кулуарным переговорам, в ходе которых СДПГ согласовывала речи с канцлером Бетман-Гольвегом и другими консервативными политиками. Это было нормальной практикой в рейхстаге, особенностью отношений Шейдемана с канцлером или следствием войны?

— Во время Первой мировой войны Шейдеман занимал ответственные посты: был председателем социал-демократической фракции в рейхстаге, занимал пост статс-секретаря в правительстве Макса Баденского, народного депутата и министра-президента, что позволяло ему общаться с первыми лицами германского государства — канцлерами, императором, министрами, военным руководством, дипломатами. Он согласовывал речь с Бетман-Гольвегом, который импонировал ему тем, что был «откровенным противником и не прибегал к мелким приемам саботажа и официозной лжи». 

Тем не менее у меня сложилось впечатление, что обсуждение речей и документов было обоюдным процессом, когда власть искала поддержки у крупной партии рейхстага, а социал-демократы ждали уступок со стороны власти. Среди рейхсканцлеров Германии Шейдеман выделял Бетман-Гольвега, считая его, несомненно, «честным, но, к сожалению, полным сомнений и оглядок человеком» в противоположность Михаэлису, призвание которого на пост канцлера в 1917 году, по его мнению, было преступлением. Оценка Михаэлиса как нечестного человека была связана именно с тем, что канцлер после обсуждения вопроса с Шейдеманом при выступлении исключил из своей речи его возражения.

Подобная практика совместного обсуждения вопросов, критерием которой являлась степень разумного компромисса, имела место в силу поиска слабым канцлером поддержки рейхстага и усиления влияния диктатуры военных в годы войны. Несомненно, в годы войны учет мнения военного руководства был обязателен. Также нужно учитывать и то, что Шейдеман не мог принять окончательного единоличного решения: все согласовывалось с руководством партии, за исключением импровизированного им провозглашения Германии республикой.

— Через циркулярное обращение августа 1915 года — когда надежд на быстрое завершение войны не осталось — Шейдеман продвигал тезисы о необходимости «оборонительного» мира с отказом от аннексий и восстановлением Бельгии. Этим он противопоставлял себя «завоевательным» политикам. Тем не менее в обращении сохраняется требование «отклонения завоевательных заданий противников против германской территории». Как на это реагировали социал-демократы за границей — особенно в странах, с которыми Германия находилась в состоянии войны?

— С началом Первой мировой войны, войны за передел территорий, Второй интернационал распался. Государственно-политические вопросы будущего отошли на второй план, превратив социалистов и социал-демократов в первую очередь в граждан государства с конкретной национальной принадлежностью. Поэтому предложение немца Шейдемана совместить мир без аннексий с «отклонением завоевательных посягательств противников на германскую территорию» было воспринято за рубежом негативно: французскими социалистами как издевательство (по их мнению, Эльзас и Лотарингия — это французская территория, а не немецкая, как считала германская социал-демократия); английскими лейбористами как чистая пропаганда для спасения кайзеровского режима (иначе как можно было объяснить, голосование СДПГ за военный бюджет, нахождение германских войск в Бельгии?); российскими большевиками как предательство интересов рабочего класса (вместо поддержки правительства нужно превратить несправедливую империалистическую войну в гражданскую). 

Думаю, вышеназванный фактор сказался и на попытках созыва Стокгольмской конференции 1917 года, которая, по признанию Шейдемана, должна была стать «новой Вифлеемской звездой», ведущей «к яслям мира», но оказалась безрезультативной. Немецкой социал-демократии не поверили. И не без причин: свою поездку Шейдеман согласовывал с канцлером, а потом перед ним и отчитывался. По иронии судьбы германский социал-демократ Герман Мюллер приедет в Париж после убийства Франца Фердинанда (28.06.1914) с целью совместными усилиями с французскими социалистами предотвратить надвигающуюся войну. Ровно через пять лет он подпишет в Париже Версальский мирный договор (28.06.1919), получивший в Германии название Карфагенского мира.

— По мере затягивания боевых действий СДПГ активнее выступает против войны: 6 декабря 1916 года партия выдвигает интерпелляцию о мире, в июле 1917-го в союзе с либералами и центристами предлагает Мирную резолюцию. В качестве причин Шейдеман прямо называет ухудшение материальных условий и растущее возмущение рабочих — в частности, апрельскую забастовку 1917-го. 

Вместе с тем в «Крушении» говорится и об общей нервозности элит. Можно ли трактовать эту нервозность как одну из причин, толкавших СДПГ к более радикальным действиям и высказываниям? Если да, то какой характер носила борьба СДПГ в этих условиях — «наступательный» (пользуемся окном возможностей) или «оборонительный» (боремся за выживание, пока не раздавили и нас)?

— Мирная резолюция межпарламентских фракций германского рейхстага от 19.07.17 исходила из того, что «инициатива мира должна была перейти от правительства к народному представительству» в силу перечисленных вами причин, а также, несомненно, нервозности элит, то есть «кризиса власти». Закрепление в мирной резолюции требования «мира без аннексий и контрибуций», лозунга, выработанного совместными усилиями международным социалистическим движением и далее государственно оформленного Лениным в «Декрете о мире» в октябре 1917 года, Шейдеман считает заслугой СДПГ, незаслуженно принижая роль представителя партии Центра М. Эрцбергера. «Отцом резолюции о мире, — пишет Шейдеман, — он не был, но большая заслуга Эрцбергера в том, что он был первым буржуазным депутатом, который решительно и открыто встал наконец на точку зрения социал-демократов в вопросе о мире». Да, германская социал-демократия поставила этот вопрос, но, в отличие от решительной политики большевиков, внешне демонстрируя наступательную позицию, фактически находилась в зоне комфорта вильсоновских демократических требований, свалив впоследствии «грязное дело» заключения Компьенского перемирия на того же Эрцберга, получившего после этого прозвище «самого нелюбимого немца за последние 100 лет». Наступаем, но обороняемся, чтобы остаться в системе. 

— Вступление в должность канцлера Максимилиана Баденского стало поворотным моментом в истории Германской империи. Ретроспективно канцлер выглядит если не драйвером демократизации, то как минимум управленцем, который направлял импульсы к ней в приемлемое для тогдашней политической системы русло. Вместе с тем Шейдеман упоминает в своих мемуарах письмо Максимилиана Баденского принцу Гогенлоэ, где в резких выражениях критиковались и партии, и инициативы по демократизации Германии, и планы уступок Антанте. После публикации этого письма в начале октября фракция СДПГ и межфракционная комиссия проводили заседания, где ставился вопрос об отставке канцлера или уходе социал-демократов из кабинета. 

Почему Шейдеман делает акцент на этой детали? Что он ею объясняет в контексте международного давления на Германию (в частности, ноты Вудро Вильсона с требованиями демократических реформ), призывов улицы и прессы сместить кайзера, наконец, поступков самого Шейдемана?

— Вопрос о вступлении членов СДПГ в правительство Макса Баденского решался на специальном заседании фракции: обсуждалось заявление Баденского о том, «что только в том случае [он] примет пост, если в его кабинет войдут социал-демократы».

Как Шейдеман написал в мемуарах, он был решительным противником участия в деятельности «обанкротившегося предприятия». Шейдеман и Бауэр вошли в кабинет не из-за желания услужить принцу, а из-за возможности реализации вильсоновских планов окончания войны и недопущения усиливавшегося хаоса на улице. Поэтому двуличие Макса Баденского, возглавившего первое в истории Германии демократическое правительство и одновременно имевшего скрытые антидемократические настроения, продемонстрированные в личной переписке, возмутило Шейдемана. Социал-демократы не ушли из правительства, поставив общенациональные интересы выше партийных. 

Позднее была еще одна попытка Шейдемана уйти в отставку, когда решался вопрос об уходе императора, которого сделали «козлом отпущения» в условиях поражения Германии. Будучи противником насилия, Шейдеман требовал от канцлера передать императору мнение о необходимости добровольно отказаться от власти, так как в Берлине «не было ни одного человека, готового на борьбу за императора». Так Шейдеман демонстрировал, что он не был лакеем, и пытался дать отпор «самой постыдной травле со стороны правых, которые во время этих переговоров возлагали на него ответственность, которую именно он каждую минуту от себя отклонял».

Думается, что, когда 9 ноября Шейдеман объявлял о падении династии Гогенцоллернов, мысль об отсутствии в Берлине людей, готовых бороться за сохранение императорской власти, его «грела». Интересно и то, что свою книгу «Крушение империи» Шейдеман заканчивает не провозглашением республики, а подписанием Версальского договора.

— При этом собственно призывы улицы и прессы в конце 1918 года описаны в «Крушении» мельком и почти без деталей. С чем это связано?

— Как государственному человеку, Шейдеману приходилось решать задачи на другом уровне, зная при этом о положении масс, что видно из его докладов и выступлений. 

Но тем не менее в работе Шейдеман остановился на характеристике двух забастовок, где в первую очередь интерес представляет забастовка на военном заводе в январе 1918 года, когда Эберт, Бауэр и Шейдеман вошли в состав забастовочного комитета с целью «удержать движение на организованных путях», и им это удалось. При этом они прекрасно знали «о тяжкой каре, грозящей … за участие в забастовке». Впоследствии данный факт даст противникам Эберта повод обвинить президента в государственной измене — саботаж на военном предприятии в годы войны — и организовать Магдебурский процесс, усугубивший состояние его здоровья.

— В «Крушении» Шейдеман несколько раз обращает внимание на телесно-чувственное измерение войны и переживание ее тягот — от падавших в голодные обмороки горничных до картофеля, подаренного фон Гампом голодающей семье самого Шейдемана. Это следствия личных особенностей Шейдемана? Целей, которые он ставил перед книгой (Zusammenbruch — не мемуары в чистом виде, а подведение итогов войне, революции и первому году республики)? Эмоционально-этикетного модуса политиков Веймарской республики и того, что ожидалось от политиков?

— Филипп Шейдеман был эмоциональным человеком и «политиком страсти». Будучи из рабочей среды, печатником по профессии, он знал о лишениях и тяготах людей в годы войны. Как и все члены партии, он «был вынужден терпеть со своей семьей подлинную нужду, так как твердо придерживался правила не получать никакого продовольствия без карточек». Без пафоса он отмечал, что, «кроме скудного завтрака (суррогат кофе, хлеб и искусственный мед), ничего не ел, почти лишился чувств от голода». Шейдеман был способен на простое человеческое сострадание. Так, описывая болезненное состояние Виктора Адлера, своего коллеги, он заметил: «Мои материнские заботы, сказал я, нравятся ему, по-видимому, так сильно, что он регулярно повторяет свои припадки. Это благодарность за добродушие, с которым я отношусь к его головокружению». (У Шейдемана было три дочери. Одна из них, Луиза, присутствовала во время покушения на жизнь отца, организованного организацией «Консул» в июне 1922 года.) Ничто человеческое ему не было чуждо. Так, при обсуждении вопроса о военных кредитах, он записал: «Юмор не утрачивает своих прав даже в такие серьезные минуты». Чувство юмора не покидало его и после событий 9 ноября, когда на выкрик: «Прежде всего, уберите Шейдемана!» — он ответил: «Через полчаса я все равно пойду обедать». 

Было ли это средством автора Шейдемана привлечь внимание к своей особе? Не думаю. Политик, получавший «легионы писем», в этом не нуждался. 

«Эмоционально-этикетный модус политиков Веймарской республики» не включал в себя знание этикета высшего общества, за что неоднократно подвергался высмеиванию: президента Эберта и военного министра Носке спокойно изображали в семейных трусах на страницах журнала, противопоставляя «старорежимным» кайзеру и Гинденбургу в мундирах. Но при этом авторы фотографии — вернее, коллажа — забывали, что два сына Эберта погибли на фронтах Первой мировой (от отправки третьего сына на фронт спас Г. А. Бауэр), а сын Носке после возвращения с фронта покончил жизнь самоубийством (мучили постоянные кошмары). 

— Как оценивали работу современники — и чем их позиции отличаются от характеристик современных историков?

— Характеристики «кровавые собаки Эберт и Шейдеман», «предатель народа, подлец, негодяй», выделенные Шейдеманом в книге, отражали последующую оценку «Крушения» леворадикальным крылом партии, преобразованным в КПГ. В 1920 году после раскола НСДПГ к коммунистам присоединилась одна часть партии, в то время как другие независимые ушли к СДПГ. Основания для неприязни были: и пример «коррупционной деятельности» социал-демократа Бауэра, правда так и недоказанный, и использование военным министром Носке отрядов фрайкора для жестокого, кровопролитного подавления выступления рабочих во время гражданской войны в Берлине в январе 1919 года, которое считается едва ли не единственным примером использования насилия социал-демократами.

Реформистское крыло СДПГ, правительственно оформленное и участвовавшее в деятельности «веймарской коалиции», благодаря этой работе несколько себя реабилитировало после неудач на выборах в рейхстаг в 1920 году. Только неизвестно, оценили ли Эберт, Бауэр и те другие, которые в СДПГ первоначально отклонили подписание Версальского договора и которыми так восхищался Шейдеман, что в 1921 году, когда выходила книга, он прекрасно знал, как они будут потом голосовать, но не упрекнул их ни одним словом.

Современные исследователи, оценивая «Крушение империи» как важный исторический источник, подчеркивают субъективность и тенденциозность работы. Возможно, переиздание книги позволит посмотреть на Ф. Шейдемана и его деятельность шире. Оценка таких демократов «первого часа», как Ф. Эберт, Г. Носке, Ф. Шейдеман и других, была и остается двойственной из-за того, что они являлись политиками переходного периода, когда, заняв государственные посты после революции, стали осуществлять государственный курс, который ранее подвергали критике, что расценивалось в партии и в обществе как измена принципам. В германской историографии о Шейдемане писали в контексте изучения рабочего и социал-демократического движения и его видных деятелей, исторических портретов эпохи, портретов рейхсканцлеров Веймарской эпохи, но издания конкретно о жизнедеятельности Ф. Шейдемана (Х. Геллинек; 1994, 2006; В. Мюльхаузен, 2016) единичны. Интерес к министр-президенту германской республики (так тогда назывался пост рейхсканцлера) появился фактически только после открытия в 2003-м выставки, посвященной 12 канцлерам Веймарской Германии, когда немцы узнали о существовании такого государственного деятеля. В современной отечественной историографии Ф. Шейдеман — непопулярный политик, фактически забытый, как из-за ограниченного круга источников, так и отсутствия научного и общественного интереса.

— Чем вам интересен Филипп Шейдеман как политик? Какие моменты его жизни были мифологизированы?

— Для меня Ф. Шейдеман интересен тем, что он одним из первых в республиканской Германии пытался решить вечный вопрос для Германии ХХ века: выбор первичной значимости — национальной идеи или демократии. Он выступил как демократ и патриот, совместив тем самым права и свободы человека с обостренным чувством униженного национального самосознания германского социума. Но чем-то нужно было жертвовать: или воевать до последнего солдата с предсказуемыми последствиями оккупации страны, которая, кстати, в годы Первой мировой войны территориально была практически не затронута; или «пойти в Каноссу» — принять условия мирного договора, сохранив территориальную целостность государства и защитить население Германии от тяжелых последствий.

По поводу мифов мне вспоминаются фотографии, которые подписывают как момент провозглашения республики, — Шейдеман, открывающий окно и провозглашающий республику. Справочная служба Бундестага в 2018 году заявила: фото, на которых Шейдеман, стоящий у окна, провозглашает республику, было сделано не 9 ноября 1918 года, а позже. Подлинных материалов, запечатлевших тот момент, не осталось, если не считать любительской фотографии, где снят угол рейхстага, а в окне виден человек, похожий на Шейдемана, — но из-за низкого качества съемки идентифицировать личность затруднительно.

Не было и той фотографии, на которой он 9 ноября 1918 г. провозглашает германскую республику с балкона рейхстага, а он на фото стоит у окна. Фото оказалось постановочным и было сделано позже.