Гений чистой красоты

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ксавье де Местр. Путешествие вокруг моей комнаты. Ночная экспедиция вокруг моей комнаты. Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2026. Перевод и предисловие Некода Зингера

Чудеса иногда случаются даже и в наше непростое время: на то и уповаем. Ничто, например, не предвещало, что в 2026 году, благодаря усилиям тель-авивского «Бабеля» — микроиздательства с крайне своеобычным портфелем — выйдет вот эта книжица, которая вдруг встряхнет и напомнит о том, что такое настоящая литература, какой она может быть и зачем она вообще существует (или существовала когда-то).

Важность этого события, которое никто не заметил, сложно переоценить: только теперь, через двести тридцать лет после написания, русский читатель наконец сможет прикоснуться к наследию гениального де Местра-младшего, индивида, который, вообще-то говоря, при жизни имел самое прямое отношение к судьбам нашей родины (да и прах его ныне покоится на Смоленском лютеранском кладбище в Петербурге). Но давайте обо всем по порядку.

Уроженец Сардинского королевства, страны, которой больше нет на карте, Франсуа-Ксавье де Местр — в русском подданстве его перекрестили в Ксаверия Ксаверьевича — провел значительную часть жизни в тени своего грозного старшего брата, Жозефа де Местра, с которым его до сих пор часто путают. Жизнь эта оказалась очень долгой. Ксаверий Ксаверьевич присутствовал, можно сказать, при рождении Пушкина — именно он нарисовал знаменитый портрет поэта в трехлетнем возрасте, что теперь хранится в музее Пушкина на Пречистенке. Де Местр часто бывал в гостях у семейства Пушкиных, где наблюдал, как мальчуган растет, — и пережил солнце русской поэзии на пятнадцать лет, тихо и мирно скончавшись в Петербурге в 1852-м почти девяностолетним старцем.

Биография Ксавье вместила в себя очень многое, и даже жаль, что, кроме этих двух крохотных книжечек, он не оставил нам мемуаров: задиристая вольная молодость, карьера в сардинской армии, бегство семьи из захваченной французами Савойи, реквизиция оккупантами всего родового имущества, военная карьера в Турине, где он и написал «Путешествие», затем бегство — уже второй раз — от наполеоновских оккупантов, переход в 1792 году в русскую армию по личному приглашению Багратиона, дружба с Суворовым (портрет которого он написал), уход в 1797-м в отставку вместе с покровителем из солидарности (по версии русской википедии, Павел I уволил Суворова из армии за то, что тот был слишком антизападным для императора-либерала, по версии же англоязычной — за резню, учиненную полководцем при взятии Варшавы), безденежье, поправка дел после открытия своей художественной мастерской в Москве, директорство в «Морском музеуме» в Петербурге, научная деятельность по физике и химии, война на Кавказе, ранения, ордена, война в 1812-м с Наполеоном, ранения, ордена, работа инспектором порта в Финляндии...

Это было долгое и интересное путешествие, в котором литература заняла ничтожно малую часть: но я тем не менее продвигаюсь вперед, спускаясь по крутой жизненной тропе без страха и без дальних планов, смеясь и плача попеременно, а иногда разом занимаясь и тем и другим или же насвистывая какую-нибудь старую мелодию, дабы скоротать время...

Гибель Пушкина, которого он знал ребенком, Ксаверия Ксаверьевича расстроила: «Эти несчастные новости [о дуэли и смерти Пушкина] немало способствовали обострению болезни Софии (M-me де Местр). Они ее очень огорчили; это ужасная история, сути которой мы даже точно и не знаем. Бедную вдову ни в чем не упрекают — все ее несчастие произошло из-за того, что она была очень красива и за ней очень много ухаживали. У ее мужа была горячая голова, его противник... никто не был в действительности влюблен. Все сделало оскорбленное самолюбие» (письмо де Местра к его другу Марселлюсу (Marcellus) от 4 апреля 1839 года).

Свидетельств того, что сам Пушкин во взрослом возрасте вообще помнил о существовании де Местра, не сохранилось — имя француза ни разу не встречается ни в художественных текстах, ни в известных нам письмах поэта (хотя несколько раз упоминается его старший брат, фамилию которого Пушкин каждый раз умудряется написать неправильно). Так что, скорее всего, спекуляции со ссылкой на якобы имевшее место заявление сестры поэта Ольги Павлищевой о том, что «именно де Местр разбудил поэтическое воображение Пушкина», когда читал в начале XIX века свои стихи в их гостиной, не имеют под собой оснований.

Это легко проверяется просмотром соответствующей главы книги «Портреты заговорили» Н. А. Раевского, который в свою очередь цитирует мемуары Павлищевой, делая между упоминанием де Местра и выводом намеренный (?) пропуск в тексте, создающий впечатление, что пассаж «все это действовало на живое воображение девятилетнего мальчика и пробудило в нем бессознательный дух подражания и авторства» относится именно к влиянию де Местра, а не к тому, что в целом «в доме родителей [Пушкина] собиралось общество образованное, к которому принадлежало и множество французских эмигрантов».

В ту же степь следует отправить и недоказуемую гипотезу, что Пушкин якобы напрямую вдохновлялся «Путешествием вокруг моей комнаты» при написании «Евгения Онегина» или что он вообще его хотя бы читал. Да, вполне мог — на релизе (как во французском оригинале, так и в переводе «привилегированной типографии Кряжева, Готье и Мея, 1802») книжица де Местра пользовалась в Петербурге и Москве большой популярностью, ее обсуждали все образованные люди, мог читать и Пушкин. А мог и не читать, мы уже никогда не узнаем.

В общем, вопрос о прямом формирующем влиянии де Местра на Пушкина весьма смутен — однако косвенных связей и сходств у них было в избытке: оба жили в одном городе, общались с одними и теми же людьми, с восхищением читали одни и те же книги и подражали одним и тем же авторам — Жан Полю и Лоренсу Стерну; а вышеупомянутая M-me де Местр, фрейлина София Ивановна Загряжская, вообще была теткой Натальи Гончаровой, роковой жены Пушкина (википедия как бы между прочим сообщает: «свадьба де Местров состоялась 19 января 1813 года в Петербурге, при императорском дворе, в присутствии двух императриц, и первое время супруги жили в Зимнем дворце»).

Закроем вопрос о сближениях судеб тем, что Пушкин и де Местр, судя по всему, умерли на руках у одной и той же женщины — местом смерти Ксаверия Ксаверьевича указана дача Гончаровой в Стрельне, где он под присмотром жениной племянницы доживал последние дни. Почти до самого конца, однако, граф сохранял чрезвычайную живость ума и активность. Как вспоминал Петр Плетнев, друг Пушкина и издатель «Современника»: «граф и графиня живут одни — двое умных и живых стариков; нельзя изобразить, как интересно видеть 80-летнего Местра, желающего со всею готовностью души участвовать в умственных занятиях. До сих пор он пишет брошюры по части физики и отсылает их в Париж. Еще за два года он написал несколько картин масляными красками».

Полагаем, вышеперечисленного наброска достаточно, чтобы очертить, как глубока и серьезна была связь де Местра-младшего если не с самим Пушкиным, то с ближайшим его окружением — да и вообще с Россией, в которой он прожил большую часть жизни, ровно пятьдесят лет (за вычетом периода европейских странствий 1825–1839: занятно, кстати, что де Местр вернулся в постнаполеоновскую Европу, только когда закончил второе и последнее «Путешествие», словно закрыв для себя какой-то гештальт).

Тем удивительней, что очень скромное (но насыщенное) литературное наследие Ксаверия Ксаверьевича после прижизненного успеха оказалось настолько никому не нужно, что следующего перевода «Путешествия» после «привилегированной типографии Кряжева, Готье и Мея, 1802» пришлось ждать... 201 год! И честно говоря, результат того не стоил: вышедший в 2003-м и остававшийся до 2026 года единственным перевод Ф. И. Смирнова, выразимся деликатно, не соответствовал по качеству французскому оригиналу. За деталями отсылаем к предисловию переводчика нового издания, в котором он, к сожалению, несколько избыточно юродствует, пытаясь стилизовать свою речь под де Местра и зачем-то одновременно поминая «искусственный интеллект» (очевидно, что если бы книга была издана лет эдак пять назад, то приплести неизбежно пришлось бы ковид, комната же, самоизоляция, get it?).

Сиквел, еще более крохотное по объему «Ночное путешествие», на русском ранее не издавался никогда, хотя с 2023 года его как раз в этом переводе можно было прочесть онлайн. Меж тем подлинная мощь литературного предприятия де Местра раскрывается именно в последовательном прочтении двух сочинений, где первое — осторожный и вместе с тем изящный заход на новую текстуальную территорию, а второе — уже работа опытного мастера, бис на ту же тему, что вполне может поразить читателя сегодня, как и два века назад.

«Ночное путешествие» было написано Ксавье в начале XIX века уже в России, но напечатано только в 1825-м, после смерти грозного старшего брата Жозефа, узревшего в рукописи какую-то крамолу (вообще о динамике отношений между настолько противоположными братьями — серьезном и чопорном государственнике Жозефе и игривом меркуриальном любителе дуэлей и живописи Ксавье можно было бы снять ситком или хотя бы написать исторический роман).

Но как же, наконец, подступиться уже к самому тексту, к этому родниково чистому куску хрусталя, который попросту не с чем сравнить и который, как чувствуется уже с первых страниц, станет одной из любимых книг, перечитываемых в трудные вехи жизни?

Представляется важным, что оба «Путешествия» — одно буквально (по времени написания), другое ретроспективно (тематически) — относятся к первой половине жизни де Местра, до того, как он нашел свою тихую гавань в России. И это была одна сплошная, как выразились бы сейчас, релокация на фоне войны и революции. Его родина, Сардинское королевство, его любимый город Турин, были, как выразились бы сейчас, присоединены к Франции в ходе войн, немедленно последовавших за Великой Революцией и вознесших Наполеона в ранг небожителей, — кстати, двести лет спустя никто возвращать эти новые территории не собирается, смирились, пережили, забыли. Но для де Местра это все еще был не абстрактный исторический процесс, это была его жизнь, это была его комната (точнее, две разные комнаты), которой теперь не стало:

Некоторые из друзей моих, полюбивших [первую часть «Путешествия»], уговаривали меня продолжать, и, без сомнения, я решился бы на это раньше, не будь я разлучен со своими спутниками. С грустью вновь принялся я за прежнюю параболу. Увы! Мне предстояло отправиться в путь без сопровождения моего дорогого Джоанетти и любезной моей Розины. Да и сама моя первая комната пережила разрушительную революцию; нет, ее не существовало более. Стены ее теперь были частью ужасной лачуги, почерневшей от пламени, и все смертоносные изобретения войны объединились, дабы полностью ее разрушить. Стена, на коей висел портрет мадам д’Откастель, была пробита снарядом. Словом, не доведись мне совершить свое путешествие до сей катастрофы, наши ученые современники ничего не знали бы об этой замечательной комнате. Схожим образом, когда бы не наблюдения Гиппарха, они не ведали бы, что прежде в созвездии Плеяд была еще одна звезда, исчезнувшая со времен знаменитого астронома.

Интересно пытаться понять, что же все-таки насторожило чуткий слух big brother, государственника Жозефа, наложившего вето на публикацию продолжения? Может быть, вот этот практически антивоенный призыв?

Пока я занят [гаданием по лепесткам маргаритки], уходит целое поколение живущих: вскоре его, вместе со мною, словно громадную волну, выплеснет на берег вечности; и, словно буря жизни недостаточно свирепа, словно она слишком деликатно подгоняет нас к последним барьерам бытия, народы на бегу сообща режут друг другу глотки, ускоряя назначенные природой сроки. Завоеватели, подхваченные стремительным вихрем времени, забавляются тем, что убивают мириады людей. Эй! Господа, о чем вы думаете? Постойте, подождите! Все эти добрые люди были на пороге естественной смерти. Разве вы не видите, как накатывает волна? Она уже пенится у берега... Повремените еще одно мгновение, ради всего святого! И вам, и врагам вашим, и мне, и маргариткам — всему конец. Как уразуметь подобное безумие! Что ж! Одно уже решено: отныне я перестану срывать маргаритки.

Наверное, все же нет, ведь в первом «Путешествии» без проблем удалось напечатать такие вот строки (впрочем, может быть — и скорее всего, — де Местры убедили цензора, что речь идет об осуждении революции во Франции, то есть фактически о присяге верности монархизму в России, что после демарша Ксавье в пользу Суворова могло быть де Местрам репутационно полезным):

...таково наваждение мое: будучи на одном из этих празднеств, окруженный толпою милых, любезных людей, танцующих, поющих, проливающих слезы над трагедиями, излучающих лишь радость, искренность и взаимную приязнь, я говорю себе: что, если в сие утонченное собрание внезапно проникнет белый медведь, философ, тигр или иное подобное животное и, взобравшись на оркестровый помост, возопит исступленным голосом:

«О, злосчастные человеки! Внемлите истине, глаголящей устами моими! Вы угнетены, порабощены, вы несчастны, вас терзает скука! Пробудитесь ото сна!

О, музыканты, ради почина, разбейте инструменты свои о собственные головы! Пусть каждый вооружится кинжалом!

Забудьте о прежних забавах, забирайтесь в ложи, режьте всех без разбору! Пусть и дамы обагрят в крови кроткие руки свои!

Вперед, вы свободны! Сбросьте с престола короля вашего и Бога вашего с алтаря его!»

Или вот более прямолинейная меланхолия про бег времени и довольно неожиданная в ее финале метафора (все же за двести лет не так уж сильно мир изменился):

Какая перемена в мыслях, в чувствах моих! Как изменились друзья мои, ежели сравнить их с прежними и нынешними, как заботились они когда-то о тех вещах, кои ныне их нимало не занимают! Мы почитали великим несчастьем одно событие, но конец письма потерян и само событие забыто столь же безвозвратно — я никогда уже не вспомню, о чем шла речь. Тысячи предрассудков окружали нас, мир и населявшие его люди были нам совершенно неведомы. Но, с другой стороны, сколько огня было в наших беседах, какая тесная близость, сколь беспредельна была наша доверительность!

Мы были счастливы в наших заблуждениях. А ныне... Ах!

Ныне все уж не так. Нам, как и всем прочим, довелось заглянуть в сердце человеческое; и правда, упавшая на нас, как бомба, навеки разрушила зачарованный дворец иллюзий.

Не подумайте, впрочем, что в «Путешествиях» так уж много политики — прежде всего это литературный cabinet of curiosities, в котором есть место и философии, и куртуазности, и откровенно ситкомным моментам (несколько глав «Ночного путешествия», например, рассказчик висит на одной руке под балконом в полночь, не прерывая своих рассуждений о том, как устроено бытие, — после чего возникает летучая мышь и начинает кусать его за ухо). Есть также удивительно проницательные протопсихогеографические заметки о причинах принципиального различия темпераментов обитателей гор и равнин:

Горец с младенчества привязывается к объектам, находящимся у него перед глазами и имеющим зримые и нерушимые формы: из любой точки долины он может увидеть и узнать свое поле на склоне холма. Грохот потока, бурлящего между скалами, никогда не прерывался; дорога, ведущая в деревню, вьется вокруг недвижной гранитной глыбы. Он видит во сне очертания гор, запечатленные в его сердце подобно тому, как долго глядевший на оконные стекла продолжает видеть их, закрыв глаза: картина, сохраненная в его памяти, есть часть его самого, и ее невозможно стереть. Наконец, сами воспоминания его связаны с местностью, но она должна содержать объекты, происхождение коих неизвестно и конец невозможно предугадать. Древние строения, старинные мосты — все, что имеет характер величия и долголетия, отчасти заменяет человеку горы, но памятники природы имеют куда большую власть над сердцем.

Того, кто начнет читать де Местра сегодня, если очи его еще не утратили блеск от бессмысленной буквокаши смартфонной ленты, неизбежно поразит самобытность и чистота слога Ксаверия Ксаверьевича, сравнимая — разве что опять! — с самим Пушкиным; нет, правда, есть это ощущение абсолютной очевидности и прозрачности вещей, как бы проявляемых сказанным, так что удивляешься, как можно было этого не замечать и думать как-то иначе. Много было поэтов до Пушкина, но он поглядел на улицу и написал впервые так просто: «и речка подо льдом блестит», — и с тех пор она так и блестит, не развидеть. Вот с де Местром что-то очень и очень похожее, мистика.

Да, есть два очевидных формальных предтечи — уже упомянутые Жан Поль и Лоренс Стерн, но за вычетом небольших формальных кивков, если задуматься, они с де Местром похожи лишь в том смысле, в каком похожи все самородки-исследователи с поправкой на веяния времени. В любом случае, проза де Местра, как и Жана Поля, ближе не к помпезным их современникам (разве что к «Ночным бдениям» Бонавентуры), а к тому, что будет потом, почти через век, к «Гаспару из тьмы» и, может быть, по мощи и искренности порыва даже к Рембо.

При этом, еще раз, не забываем, что оба «Путешествия» — истерически смешные книжечки, постоянно играющие с обманом ожиданий. Первое «Путешествие» длится сорок два дня, которые молодой де Местр сидел под домашним арестом за дуэлянтство, но 1) на самом деле нет, потому что в конце автор упоминает, что его выпустили досрочно, 2) большую часть повествования занимает не описание вещей в комнате и даже не ассоциации с ними, а постоянно уклоняющийся непонятно куда, в традиции Стерна, вольный полет фантазии автора. Местами можно углядеть даже, как выражаются нынче некоторые книголюбы, протопостмодернизм (главы XII–XIII первого «Путешествия»), а также, что забавно, довольно точное предсказание «Бледного огня» Набокова:

Я и в самом деле настолько убежден в непогрешимости сего нового метода, что в сочиненной мною позднее поэме в двадцать четыре песни, коя будет опубликована в «Узнике крепости Пиньероль», я не счел нужным, до поры до времени, заняться самими стихами, но прилежно записал пятьсот страниц примечаний, каковые, как известно, составляют все достоинства большинства современных виршей.

Второе же «Путешествие», хронологически следующее почти сразу за первым, но в реальности написанное спустя то ли десять, то ли двадцать лет (на момент визитов к Пушкиным, как можно понять свидетельство Павлищевой, де Местр еще находился в процессе создания сиквела) длится... четыре часа, с восьми до полуночи накануне дня, когда он покинул Турин навсегда (судя по всему, в том же 1792 году).

Дата, конечно, выбрана символическая. Возможно, удивительная нарративная мощь и впечатляющая сверх всякой меры тщательность структурной отделки этого второго «Путешествия» обязаны как раз тому, что оно полностью ретроспективно вымышлено (а не, например, написано тогда же и тридцать лет лежало в столе). Из разбросанных то там, то здесь ремарок автора чувствуется, что он пишет откуда-то из будущего, едва различимая на фоне звездного неба фигура, всезнающая и преисполненная грусти от знания того, что будет дальше — разорение, Наполеон, скитания, — де Местр как бы проецирует себя обратно в ту ночь перед покиданием Турина и всей прошлой жизни (и своей и донаполеоновской Европы в целом), чтобы в последний раз пройтись по этой комнате, ощутить эти предметы, прочувствовать эти чувства, как он бы мог это сделать, если бы знал тогда.

Озорной меркуриальный философ, однако, не способен долго грустить и быстро превращает все это в комедию — и вот уже мы свешиваемся на руке с балкона и созерцаем, как нога барышни, отделенная от нее самой вниманием автора, точно протосюрреалистический оживленный предмет, крадется за забытой на балконе туфелькой, а висящий на одной руке рассказчик попеременно переводит взгляд с туфельки на звездное небо над головой, фиксируя при этом приливы чувств к голове и сердцу. Такая вот веселая наука!

Я утешаю себя тем, что мои рассуждения никому не причинят вреда. Я оставил этот вопрос нерешенным и постановил до конца дней своих попеременно следовать то голове, то сердцу, в зависимости от того, какая часть моего тела брала верх над другой. Я полагаю, что это и есть наилучшая метода. Сказать по правде, заметил я себе, она покамест не принесла мне состояния.

Перед нами не скучный текст двухсотлетней давности, но нечто воздушное и живое, источающее лучезарность и всепринимающий оптимизм. Фрагмент, трактат, микропроза на грани только лишь обещания ее написания. Жанр, к которому полтора века, проделав головокружительный путь через ад, французская культура вернется, например, в лице Ролана Барта и его «Фрагментов речи влюбленного».

О, возможно ли наслаждение большее, чем достичь столь значительного расширения собственного бытия, одновременно пребывать и на земле, и на небесах, удвоить, с позволения сказать, собственную сущность? Не в том ли состоит вечное и ненасытное стремление человека, чтобы умножать свои возможности и способности, не в жажде ли пребывать там, где его нет, воскрешать прошлое и жить в будущем? Он жаждет командовать войсками, председательствовать в академиях, мечтает быть предметом обожания прелестниц — и, овладев всем тем, начинает тосковать о полях и безмятежном покое, завидует жребию пастуха в его хижине. Помыслы его и упования вновь и вновь разбиваются о несчастия, неотъемлемые от природы человеческой; он не способен обрести счастия. Четверть часа путешествия со мною укажет ему путь к оному.

Никто и никогда не отнимет у нас воображение, подлинную нашу родину, говорит де Местр, рисуя картину всепобеждающей жизни, которая более сильна, чем все войны, диктаторы и жизненные неудобства.

«Путешествия» являют нам поразительный живой космос, в буквальном, греческом смысле омытый эросом, как чистой игрой:

Я заметил, что, любя в течение своей жизни обычным образом, чувствовал, что ощущения мои никогда не соответствовали моим надеждам и что воображение мое терпело фиаско во всех своих планах. Тщательно сие обдумав, я рассудил, что, ежели бы мне удалось распространить чувство, ведущее меня к индивидуальной любви, на весь пол, являющийся ее объектом, я бы открыл для себя новые наслаждения, никоим образом не ставя себя под угрозу. В самом деле, какой упрек возможно сделать человеку, обнаружившему, что он наделен сердцем, готовым любить всех милых дам во вселенной? Да, сударыня, я люблю их всех, и не только тех, кого знаю или кого надеюсь встретить, но и всех тех, что существуют на свете. Более того, я люблю всех женщин, которые были, и тех, которые будут существовать, не считая еще куда большего числа, коих воображение мое черпает из небытия...

Великий ум по де Местру невозможен без великой чувствительности, без великой внимательности по отношению ко всем невербальным аспектам происходящего в жизни:

...Я люблю деревья, дающие мне тень, и птиц, поющих в их ветвях, и полуночный крик совы, и шум ручья: я люблю все... Я люблю Луну! Вы улыбаетесь, мадемуазель: легко осмеивать чувства, коих не разделяешь; но такие сердца, как мое, поймут меня.

Да, я привязываюсь ко всему, что меня окружает. Я люблю дороги, по коим брожу, родник, из коего пью. Я не могу без сожаления расстаться с палкой, походя вынутой из изгороди; бросив ее, я оглядываюсь назад — мы успели стать друзьями. Я сокрушаюсь об опадающих листьях и даже о пролетевшем ветерке.

Что-то подобное, кажется, в середине XX века попытаются сделать — снова французы! — Ален Роб-Грийе и Жорж Перек, но их les choses так и останутся бесконечным списком, перечислением нагромождений товарного капитализма, о котором де Местр и Жан Поль не ведали, и только лишь отблеск чувства тогда — и тем паче теперь — способен пробиться сквозь вещную чащу.

Слишком много нынче людей и совсем без счета вещей, чтобы на них хватило даже и самого сильного, эмпедоклово-вулканического внутреннего чувства. А ведь и чувства в постклассовом обществе теперь урезаны и неуклонно урезаются через распыление внимания на какую-то чушь с каждым годом.

Напоследок дополним уже упомянутое (...до конца дней своих попеременно следовать то голове, то сердцу... одновременно пребывать и на земле, и на небесах, удвоить, с позволения сказать, собственную сущность) еще несколькими практическими рекомендациями от Ксаверия Ксаверьевича, как прожить эту жизнь:

...испытать все горести жизни, не впав в уныние, и все ее удовольствия, не пресытившись ими.

...Хотя я прилагаю постоянные усилия, дабы забыть свои печали и изгнать их прочь из мыслей, иногда со мною по неосторожности случается, что все они одновременно врываются в мою память, словно кто-то распахнул для них окно. В таких случаях мне не остается иного выхода, как отдаться несущему меня потоку, и тогда мысли мои становятся столь угрюмыми, все предметы кажутся столь мрачными, что я обыкновенно кончаю тем, что смеюсь над своею глупостью — таким образом, лекарство присутствует уже в самой суровости несчастья.

...Воспоминания о былом счастье — суть морщины души!

Когда ты несчастлив, следует гнать их из мыслей, как глумливых призраков, высмеивающих твое нынешнее положение: это в тысячу раз лучше, чем предаваться обманчивым иллюзиям надежды. И прежде всего следует делать хорошую мину при плохой игре и никому не открывать тайну своего несчастья. В моих постоянных путешествиях среди людей я заметил, что несчастье, в конце концов, делает человека смешным.

...Пока нагревалась вода, я незаметно задремал. Я наслаждался тем чудесным ощущением, о котором уже говорил моим читателям, — тем редким удовольствием, когда чувствуешь себя спящим. Приятный звук, производимый Джоанетти, постукивавшим кофейником о каминную решетку, отзывался в голове моей и заставлял вибрировать все фибры души, подобно тому, как дрожащая струна арфы резонирует в ее октавах. Наконец предо мною мелькнула тень. Я открыл глаза — то был Джоанетти. Ах, что за аромат! Какая приятная неожиданность! Кофе! Сливки! Целая гора поджаренного хлеба! Любезный читатель, позавтракай со мною.

...Как?! Ужели чудеса сии [звездного неба] не имеют ко мне никакого иного отношения, кроме блеска в моих глазах? И мысли мои, что возносятся к ним, сердце мое, взбудораженное их видом, ужели они чужды им?.. Эфемерный зритель вечного зрелища, человек на миг поднимает глаза к небу и закрывает их навсегда; но в сей дарованный ему краткий миг со всех точек неба и из всех пределов Вселенной, от каждого из миров исходит утешительный луч, касающийся его взора, дабы возвестить ему, что он чудным образом связан с бесконечностью и вечностью.