Эх, сапоги заманчивых причуд!

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Валентин Хромов. Вулкан Парнас: Самография. Почти все стихи. М.: Виртуальная галерея, 2025

В конце 2025 года издательством «Виртуальная галерея» была подготовлена и опубликована книга Валентина Константиновича Хромова «Вулкан Парнас: Самография. Почти все стихи», поэта, входившего в 1950-е годы в так называемую «группу Черткова». Этот том — очередной акт издательского подвижничества поэта и публикатора Ивана Ахметьева (при участии уже ныне покойного Владимира Орлова), ранее составившего собрания сочинений Яна Сатуновского, Ивана Пулькина и многих других несправедливо забытых и толком не прочитанных авторов второй половины XX века. 

К сожалению, этой книге, как и многим другим изданиям «Виртуальной галереи», не суждено стать «важным / знаковым / ключевым / главным литературным событием» — том вышел тиражом 300 экземпляров, и достать его сегодня очень трудно: в электронных каталогах РГБ, РНБ и «Публички» сведений о нем нет; не представлен он и на полках независимых книжных магазинов (надеемся, что в скором времени этот труд станет доступным на сайте imwerden.de). Незамеченным «Вулкан Парнас» остался и в периодике, а потому мы посчитали нужным рассказать дорогим читателям «Горького» об этом важном, на наш скромный взгляд, издании.

Хотя в книге собраны, как и обозначено в заглавии, «почти все стихи» Валентина Хромова (1933–2020), их объем относительно невелик — это всего 124 страницы текстов, датирующиеся преимущественно 1950–1960 годами, на которые пришлась молодость автора. В них Хромов, как и многие неофициальные поэты той поры, переоткрывает и обрабатывает футуристическую линию Серебряного века. В его стихах первой половины 1950-х годов легко обнаружить как явные цитаты, так и скрытые перепевы Хлебникова и Заболоцкого. Особенно бросаются в глаза фонетические орнаменты, усложняющие традиционные четверостишия («Кораллы не порвали тралы кораблей. / Алым корму коронует рассвет. / Она горит, рассыпая свет. / Рядом горят плавники якорей») и страстная любовь к лексическим диковинкам («Лететь — лечу, лететь — лечу, лечуни… / Эх, сапоги заманчивых причуд! / Подбитые пластинками латуни. / А на портянки резали парчу»). 

Нельзя не признать, что увлечение футуризмом так захватило молодого автора, что выработать свой голос, отличный от «новинок» первого русского авангарда, ему удается не без труда. Пожалуй, точнее и острее всего об этом сказал молодому автору Николай Заболоцкий, чья оценка воспроизводится в комментарии публикаторов к мемуарному тексту «Самография»: « —Очень хорошо, что вы не удовлетворены средними официальными стихами. Вы мне напоминаете ранних футуристов. Я не скажу, что у вас плохие стихи. У вас нет стихов, а ваши поиски — претензия на настоящие стихи. Желаю вам удачи в ваших поисках» (С. 546).

Поиски Хромова продолжились в двух направлениях: в русской старине, представителем которой для него стал Кирша Данилов, и в формальных экспериментах, в первую очередь — в создании палиндромов. Привить «русскую розу» «футуристическому дичку» Хромову вряд ли удается: «русская тема» Хромова в сравнении с прозой и поэзией Сергея Клычкова звучит несколько пресно, а в сравнении с Есениным — излишне вычурно («Блины икон дымили узы, / Замки болели от слюны. / Опилками халвы завьюжены, / Погасли сны»). А вот пьеса «Потоп, или Ада Илиада», целиком написанная при помощи палиндромов, стала прецедентным текстом и оказала очевидное и непосредственное влияние на творчество, например, Германа Лукомникова. Но помимо Лукомникова нам не приходилось встречать тех, кто сегодня возводил бы свою творческую генеалогию к поэзии Валентина Хромова. 

Вместе с тем нам кажется, что фигура Валентина Хромова крайне важна для истории русской литературы второй половины XX века, о чем нам позволяет судить его мемуарный текст «Самография», занимающий значимую часть изданного тома. Читатель, интересующийся историей неофициальной литературы, мог видеть фрагменты этого текста в номерах журнала «Зеркало» в 2016–2021 годах, однако в издании, подготовленном Иваном Ахметьевым, это произведение представлено целиком, включая некоторые неопубликованные главы из архива автора. Во всей книге «Самография» кажется наиболее ценным материалом, позволяющим читателю усложнить свое представление о неофициальной литературе второй половины XX века. 

При чтении «Самография», вероятнее всего, вызовет целый спектр негативных реакций от легкого недоумения до категорического несогласия и острого протеста. Например, несколько комичным выглядит сегодня панибратское отношение как к близким, так и к дальним литературным фигурам: Станислав Красовицкий зачастую зовется по-дружески «Стасем», а Евгений Евтушенко — совсем на иных основаниях «Евтухом». Не чуждо «Самографии» старческие шамканье и причитания, которые сегодня в лучшем случае вызовут лишь ухмылку. Приведем две характерные цитаты:

Послевоенная молодежь исповедовала культ знаний, культ гениев, культ интеллекта (С. 294).

Недавно дочь порадовала:

— Я установила блатные номера на свой «Мерседес».

— Что значит «блатные»?

— На каждом номере — два цифровых перевертня, включая региональный 797.

А когда‑то ребята хвастались друг перед другом целыми кошельками «счастливых» трамвайных билетов (С. 349).

И все же самое ценное в «Самографии» — это честный, лишенный героическо-протестного гламура, а потому непривычный рассказ о поколении неофициальных авторов 1950–1960 годов. Честность Валентина Хромова позволяет увидеть, как пестуемый этим поколением культ эрудиции оборачивается своей противоположной стороной и превращается в поверхностность и отсутствие интеллектуальной гигиены, что на ранних этапах ведет к размышлениям о ноосфере Вернадского и психофизиологии, а позже — к конспирологическим теориям о едином управлении миром КГБ и ЦРУ. Честно Хромов говорит о своем поколении как о богеме, которая не желала встраиваться в жизнь советской системы, что порой приводило к свинскому алкоголизму, губившему самые яркие таланты 1950–1960-х годов (самый яркий пример — учившийся в одной школе с Хромовым художник Анатолий Зверев). Достаточно честно отражено в мемуарах и то, как поиски Духовного приводят авторов тех лет к второсортному мистицизму в духе Павла Флоренского. 

Все сказанное ни в коей мере не умаляет того, что сделали Хромов и его поколение для русской культуры. На долю этих смешливых и улыбчивых молодых людей выпала сложная задача — освоить и присвоить наследие русского модернизма. Молодые люди 1950–1960-х были вынуждены обживать и обрабатывать невероятно сложный пласт культуры уже после того, как теоретический язык, пояснявший его, был выкорчеван и фактически уничтожен. Если в 1920-е годы Пикассо был современным русскому зрителю художником, то на первой послесталинской выставке в 1956 году он был уже инопланетянином, язык которого были вынуждены заново учить даже профессиональные искусствоведы. Естественный механизм передачи культуры был физически прерван, и молодому поколению в 1950–1960 годы приходилось справляться с изнурительным богатством модернизма самостоятельно — практически без школ, книг и лекционных курсов. 

Валентин Хромов в большей степени устно, чем письменно, обживал и больше выхаживал наследие предыдущей эпохи. Как вспоминают его родные и близкие: «Весь творческий процесс происходил у него в голове — перебирал мысленно рифмы, скитаясь по лесам-долам, был художником слова» (С. 9). Библиотечный эрудит, знаток русской поэзии, безустанный пеший путешественник — он был тем, кто нес прошлую культуру с собой и в себе. Из разговоров с Асеевым и Заболоцким, из до- и пореволюционных изданий Хромов выуживал не «классическую розу», но футуристическую ветвь модернизма и прививал его не к «советскому дичку», а к древу русской культуры. Во многом благодаря таким авторам для следующих поколений эта область Серебряного века была знакомым, домашним пространством, в котором уже были проложены пути и обозначены точки опоры.

Во многих мемуарах авторов неофициальной культуры XX века отчетливо различима тоска по читателю и ощущение непрочитанности. «Самография» Валентина Хромова не стала исключением. И теперь мы можем это исправить.