Богом был конь: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Всеволод Воинов. Силуэты. 1944–1945. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2026. Составитель Елена Зоммер, подготовка текста и комментарии Юлии Демиденко. Содержание

Директор Третьяковской галереи Игорь Грабарь показывает Репину отреставрированную картину «Иван Грозный и сын его Иван»: картина под стеклом, ее не очень хорошо видно, зато зритель отлично отражается в стекле. К ним подходит Константин Маковский, останавливается перед картиной и, не поздоровавшись со знакомыми, достает гребешок, поправляет свой франтовской пробор, после чего удаляется, не взглянув на полотно, а Репин приходит в бешенство и убегает из галереи. Этот анекдот неплохо передает общее настроение книги, но кроме того характеризует и нравы художественного мира, представителям которого Всеволод Воинов посвятил свои «Силуэты»: почти все там друг друга знали и многие друг друга недолюбливали, автору же для характеристики того или иного человека зачастую достаточно описать один его жест.

Всеволод Воинов (1880–1945) был графиком, искусствоведом и музейным работником, много лет связанным с Русским музеем. В эвакуации в Алма-Ате осенью 1944 года он принялся сочинять воспоминания о художниках, критиках, издателях и коллекционерах, с которыми его сводила жизнь. Работать приходилось в суровых условиях: в записных книжках между заметками на основную тему мелькают очереди за хлебом и сорокаградусные морозы. Автор занимался рукописью почти до самой смерти.

Герои книги — люди совершенно разных взглядов и репутаций. Давид Бурлюк предлагает купить свою картину за гроши, но по ходу дела еще раз снижает цену, испугавшись, что покупатель передумает. Виктор Замирайло развенчивает Шекспира, обвиняя Гамлета в подлости, и учится жонглировать картофелинами из любви к Гюставу Доре и в подражание ему. Исаак Бродский в изображении Воинова оказывается художником-дельцом, а Николай Пунин — «академическим оборотнем». Конечно, подобного рода суждения говорят об отношении автора к персонажам не меньше, чем о них самих. К сожалению, замысел Всеволода Владимировича не был осуществлен полностью, в планах у него числилось еще немало «силуэтов», но и тех, что есть, достаточно, чтобы получить удовольствие и узнать много нового.

«Вспоминаю бойкого мальчика-гимназиста, шалуна-коновода, приятеля моих младших братьев [речь идет о Михаиле Лозинском]. Его появление сопровождалось гамом и хаосом; все переворачивалось вверх дном, вплоть до мебели. Чего только не изобретал этот живчик! Одним из его изобретений была „божеконная религия“ — сложнейшая пародия на церковную православную религию, с литургией, „духовной иерархией“ и т. п. Богом был конь. Это было кощунственно, остроумно и весело. Подробности, конечно, забыты, уцелела в памяти одна ектиния: „Во имя овса и сена и святого уха“».

Иван Просветов. Василий Ян. Дервиш из созвездия Плеяд. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2026. Содержание

Василий Яневецкий (1984–1954), оставшийся в истории советской литературы под псевдонимом Ян, известен публике как автор исторических романов, в частности трилогии «Нашествие монголов», за части которой ему дали Сталинскую премию. Биография Василия Григорьевича долгое время пестрела белыми пятнами, поскольку к писательству он пришел далеко не сразу. Человек авантюрный и деятельный, в дореволюционное время он успел потрудиться чиновником особых поручений при трех генерал-губернаторах и редактором столыпинской газеты «Россия», был доверенным лицом царского министерства иностранных дел и журналистом-разведчиком в Константинополе, а также агентом влияния в Бухаресте, в годы Гражданской работал в штабе Колчака, редактировал белогвардейскую газету «Вперед», в конце концов почти эмигрировал, но все-таки решил остаться в Советской России, чтобы, скрывая прошлое, попытаться заняться творчеством — и попытка вышла удачной. Многие обстоятельства жизни Яневецкого стали известны только в 2010-х. В 2017 году журналист Иван Просветов выпустил книгу «Десять жизней Василия Яна», основанную на изучении старой периодики, малоизвестных мемуаров и документальных изданий.

Надо сказать, что Просветов вообще любит персонажей, чья судьба распадается на две конфликтные половины — дореволюционную и советскую, — так, его перу принадлежат художественные биографии разведчика Дмитрия Быстролетова и писателя Романа Кима, чьи истории во многом рифмуются с жизненной траекторией Яневецкого. Почти десять лет спустя автор дополнил биографическое исследование, опираясь на ранее неизвестные материалы семейного архива Яна, в частности дневники и записные книжки. Так возникла новая версия книги, по признанию Просветова, более глубокая и личная. Стиль выдержан в духе журнала «Караван историй» («Пароход приближался к Красноводску. Щурясь от яркого солнца, Василий Григорьевич неотрывно смотрел на туркестанский берег…»), но назвать не увлекательной эту работу язык не повернется.

«До Уральских гор Яневецкий не дошел, но и без того повидал предостаточно. Гостевал у лесорубов и звероловов, на Волге тянул вместе с бурлаками баржу с астраханским товаром. Пожалуй, лучшее, что он услышал о счастье, было сказано на привале странником богомольцем — без ссылки на Бога, но с убеждением в силу воли: „Ты хочешь счастья? Его не найдешь. Отвернись от всего и забудь о счастье, и тогда оно побежит за тобой и станет здесь, рядом, и в тебе самом… А что такое тоска? Она есть у всякого, на донышке лежит. Тоска — это ядовитые капли. Ты ее не взбалтывай, сверху заваливай, не давай всходить наверх“».

Иосиф Бакштейн. Искусство и другие обстоятельства. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026. Под редакцией Эльмиры Минкиной. Содержание

«Искусство и другие обстоятельства» предлагает взглянуть на современное российское искусство глазами одной из ключевых его фигур. Иосиф Бакштейн (1945–2024) участвовал в акциях «Коллективных действий», беседовал с Ильей Кабаковым и Андреем Монастырским, возглавлял Институт проблем современного искусства, а шире всего известен как вдохновитель и комиссар первых шести Московских биеннале современного искусства (2005–2015). В сборник вошли статьи и эссе Бакштейна, охватывающие период с 1970-х и до середины 2010-х. По существу перед нами очень личная и пристрастная (что, безусловно, плюс) история отечественного совриска, написанная с точки зрения действующего в ней лица, компактная по размеру и легкая по стилю.

 «В день знаменитой „Бульдозерной выставки“, 15 сентября 1974 года, шел дождь. Я пришел, как сейчас помню, с коляской, у нас с женой только-только родилась дочь Лена. Дело происходило в Беляеве. Мы опоздали к открытию выставки и в итоге застали довольно странную сцену: по пустырю бегали художники со своими произведениями искусства, а рядом с ними ездили машины, в которых сидели какие-то добрые мо́лодцы в обнимку с саженцами. Потом все это приняло какие-то скандальные формы: мóлодцы стали закидывать в грузовики картины, они ломались, за всем этим наблюдала толпа зрителей. Были и западные корреспонденты, они пытались снимать происходящее, мóлодцы вырывали у них камеры. Приехала поливальная машина, рожки у нее были подняты вверх, она поливала людей, которые стояли на пригорке. И шел дождь».

Воздал за добро: восемь корейских новелл из коллекции У. Дж. Астона. СПб.: Гиперион, 2026. Перевод с корейского Дмитрия Елисеева. Содержание

Дипломат Уильям Джордж Астон (1841–1911) известен прежде всего как пионер британской японистики, переведший на английский ряд канонических текстов и написавший немало книг и учебников для желающих познакомиться с языком и культурой едва открывшейся миру Страны восходящего солнца. Его коллекция японской литературы хранится в Кембридже, а вот корейская библиотека неведомым образом очутилась в Санкт-Петербурге накануне Русско-японской войны. Теперь известно, что она была тайно приобретена императорским Комитетом Дальнего Востока.

Один из интереснейших памятников этого собрания перевел Дмитрий Дмитриевич Елисеев (1926–1994), а издательство «Гиперион» сделало труд выдающегося отечественного кореиста доступным не только специалистам, но и широкому читателю, интересующемуся страной, которая в массовом сознании долгое время находилась в тени имперского соседа.

Безымянный сборник, получивший в настоящем издании название первой из вошедших в него новелл, был составлен по просьбе Астона анонимным автором. Представленные в книге тексты рассчитаны на читателя, изучающего корейский язык, некоторые из них можно встретить в хрестоматиях XIX века. Однако как минимум две новеллы содержат многочисленные авторские исправления и, по всей видимости, были созданы специально для сборника. Их отличают индивидуальный, внеучебниковый стиль и сюжеты, несвойственные местной литературе того времени.

В общем, эту книгу стоит читать прежде всего как удивительный документ, свидетельствующий об особенностях восприятия корейцами своего места в нарождающемся глобальном мире и о попытке отдельно взятого интеллектуала вступить в диалог с заинтересованным в нем гостем. Значительную часть издания составляет факсимиле оригинала, которое просто приятно рассматривать, а тем, кто понимает, что и как в нем написано, должно быть приятно вдвойне. Тем же, кто только знакомится с корейской культурой той эпохи, в помощь качественный и предельно доступный научный аппарат, подготовленный Елисеевым, и предисловие Юлии Владимировны Болтач из ИВР РАН.

«Под горой Намсан стоял чей-то большой дом, обнесенный высокой каменной оградой. Монах ловко подпрыгнул и перемахнул через ограду. Ни тоже подошел к ограде, внимательно посмотрел во двор и увидел, что это задняя часть дома. В окне горел свет. Монах подошел к этому ярко освещенному двустворчатому окну и издал звук, будто скрипнуло дерево. Из окна тут же вылезла некая новобрачная, пошепталась с монахом, потом они вместе вошли в дом, закрыли за собой дверь и больше не появлялись».

Бернар Стиглер. Забота. О молодежи и связи поколений. М.; Пермь: Ад Маргинем Пресс; HylePress, 2026. Содержание

Не так давно в России немножко пообсуждали необходимость снизить возраст уголовной ответственности до двенадцати лет, а вот в Швеции парламент совсем надысь успешно проголосовал за снижение этого самого возраста до четырнадцати лет для совершивших тяжкие преступления. Вроде бы две совершенно разные, как принято считать, страны с разными правовыми системами и вообще культурами. Но это только кажется, в чем может убедиться читатель — не побоимся этого слова — прозорливой книги французского философа Бернара Стиглера (1952–2020) «Забота». Как ни странно, это первая большая работа мыслителя, повлиявшего, например, на достославного Юка Хуэя, переведенная на русский.

Толчком для написания книги послужило принятие в бесконечно далеком 2007 году французского закона, ужесточившего наказания за ряд преступлений, совершенных несовершеннолетними. Стиглер, со свойственной континентальным философам волей к ярким обобщениям, замечает по этому поводу:

«Можно „вылечить“ милдью, нашествие тараканов или вшей, но в случае с законом это не работает: он требует заботы, ведь уважение к закону обеспечивает не репрессивный аппарат, который его сопровождает и который выступает лишь крайним средством, а чувство, которое он порождает лишь в случае его интериоризации. И забота, которая единственно может породить это глубинное чувство, и чувство близости, которое она формирует (как philia), покоится на взаимной ответственности — по крайней мере, в правовом обществе.

По-настоящему важный вопрос — это вопрос о том, чего заслуживают несовершеннолетние, то есть дети и подростки. В июне 2007-го, когда обсуждался этот закон, одна рекламная кампания дала на него частичный, однако же крайне ясный и исключительно симптоматичный ответ: дети заслуживают „чего-то получше оного“ [mieux que ça]. „Оного“ здесь означало — их родителей, бабушек и дедушек. Они заслуживают „Канала Жи“ [Canal J], говорилось в рекламе, то есть телеканала, который специализируется на завоевании крайне значимого сегмента аудитории, а именно несовершеннолетних».

Ну а дальше — все как всегда у континентальных философов: Фрейд, Лакан и, конечно же, Фуко.