Бесспорность самого себя

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ральф Конерсман. Аутсайдер. Символическая фигура современности. М.: Лед, 2026. Перевод с немецкого Сергея Ташкенова. Содержание. Фрагмент

Аутсайдером можно назвать того, кто оказался в меньшинстве в определенном коллективе, или того, кто не интегрирован в него. Или же так называют человека, который остался за пределами политической, профессиональной или культурной группы. Иными словами, это некто «снаружи» по отношению к тем, кто «внутри». Звучит грустно. Но немецкий философ Ральф Конерсман убеждает, что все не так очевидно. Кто такой настоящий аутсайдер: тот, кого исключили; тот, кто сам отказался участвовать; или тот, кто способен остаться внутри общего мира, не растворяясь в его правилах? На этот вопрос и пытается ответить книга.

Работа Конерсмана не социологическое исследование и не история маргинальных групп, а философское эссе — форма, удобная для рассуждения и для того, чтобы привлечь к размышлению массовую аудиторию. Конерсман не пытается сформировать каталог одиночек, изгоев и бунтарей, а ставит перед читателем вопрос: почему современное общество не может обойтись без аутсайдеров? И начинает он с разбора самого понятия «аутсайдер». Стоит его произнести — и перед нами сразу возникает сцена с распределенными ролями: большинство и меньшинство, норма и отклонение, принадлежность и исключение. Но при этом тот, кто находится «внутри», получает право смотреть сверху и решать, кто окажется снаружи. Поэтому аутсайдерство не является нейтральным, объективным свойством отдельного человека. Оно возникает внутри отношений власти: общество сперва создает образ нормальности, а затем объявляет отклонением все, что в этот образ не укладывается.

Место аутсайдера, как подчеркивает автор, — это не просто далекое «вовне», не неопределенное «где-то не здесь». Это тщательно очерченная отдельность, позволяющая объединить интересы большинства перед лицом столь пугающего образа. Как пишет философ, «фундаментальным в социальном мире оказывается вопрос, внутри ты или вовне, относишься к этому миру или нет».

Именно здесь начинается ответ на вопрос, кто такой настоящий аутсайдер. Это не просто человек, оказавшийся за пределами группы. Это фигура, которая возникает там, где общество решает, кому позволено принадлежать к «мы», а кому — нет. Но парадокс в том, что именно аутсайдер способен обнаружить условность этой границы.

Власть большого «мы»

Главный противник у Конерсмана не конкретная политическая сила, идеология или социальная группа, а то, что он называет большим «мы». Это уже не малое «мы» семьи, соседства, дружеского круга или команды. Большое «мы» претендует на то, чтобы говорить от имени общества в целом. Оно требует не только согласия с определенными правилами, но и постоянного подтверждения лояльности: человек должен быть включен, солидарен, понятен, полезен, правильно расположен по отношению к общему делу.

В такой модели принадлежность перестает быть данностью и становится заслугой. Ее нужно непрерывно подтверждать: поведением, речью, политической позицией, готовностью участвовать. А тот, кто медлит, сомневается, уклоняется или просто не желает говорить общим голосом, рискует оказаться подозрительным. Конерсман точно замечает, как быстро язык несогласия превращается в язык патологии. Несговорчивого называют эгоистом, нарциссом, регрессором, токсичным человеком, опасным индивидуалистом. Само различие постепенно начинает восприниматься не как факт человеческого многообразия, а как угроза единству.

Конерсман вспоминает немецкий термин Querdenker — «думающий поперек». Когда-то это слово могло обозначать независимого человека, способного сопротивляться духу времени. Но сегодня оно стало почти бранным: так называют тех, кто не проявляет «должной» готовности к приспособлению. Автор, конечно, не предлагает автоматически оправдывать всякое несогласие, но его интересует сам механизм: как слово, связанное с самостоятельностью мысли, может в считаные годы превратиться в клеймо. В этом превращении и проявляется власть большого «мы»: оно не только отделяет своих от чужих, но и заранее определяет, как следует понимать их отличие.

Конкуренция в этом контексте, по мысли Конерсмана, превращает социальное пространство в арену. Нормализация всеобщего соперничества делает социальную жизнь предсказуемой и считываемой, но одновременно порождает тех, кто оказывается за пределами основной группы. И здесь становится ясно: настоящий аутсайдер у Конерсмана — это не обязательно проигравший в гонке. Это тот, кто ставит под сомнение саму необходимость в ней участвовать.

Руссо и право говорить «я»

Одна из центральных фигур эссе — Жан-Жак Руссо. Конерсман обращается к «Исповеди» не потому, что видит в ее авторе безупречного героя или первого современного индивидуалиста. Еще в начале «Исповеди» Руссо выводит такую формулу: «Если я не лучше других, то по крайней мере не такой, как они». У Конерсмана она означает не самолюбивое желание быть исключительным, а жест сопротивления чужой классификации. Руссо был и чудаком, и вруном, и скандалистом — даже можно назвать его неблагонадежным человеком. В своей «Исповеди» он не оправдывается и не пытается реабилитироваться, а настаивает на праве говорить о себе в первом лице и не сводить свою жизнь к социальной роли.

И это перекликается с противопоставлением Конерсманом роли и характера. Роль назначают извне: она зависит от ожиданий, норм и распределения мест в группе. Характер же — то, что раскрывается в течение жизни и позволяет человеку не совпадать с предложенной ему функцией. Руссо не может отменить суждения общества о себе, но может не признать его окончательным. Так возникает современная фигура аутсайдера: не просто изолированный человек, а тот, кто утверждает, что не обязан объяснять и оправдывать свою отдельность. Он не обязательно лучше большинства — более того, он может быть противоречив, неприятен, смешон или уязвим. Однако он отказывается считать общественное признание единственным основанием собственной реальности.

Примечательно, что Руссо в «Исповеди» не особенно-то и старается показаться читателю аутсайдером, не таким, как все, — думается, он не мыслил этой категорией. Скорее он предпочел ничего не утаивать от читателей и от самого себя. Как на исповеди, он шел маршрутом своих грехов и ошибок, препарировал их, винил себя, иногда окружающих, но чаще помещал себя в позицию наблюдателя. В такой позиции он мог давать миру оценку. И в этом смысле современная фигура аутсайдера и та фигура, о которой пишет Конерсман, — это своего рода судья. Он дает оценку происходящему, и от этого его положение «вне» вполне объяснимо.

«Мне достаточно самого себя», — такое философское самоописание Руссо приводит Конерсман. Добиться власти над самим собой, закрепить ее и не давать ни внешним, ни внутренним силам господствовать над своей личностью — еще одна формула истинного аутсайдера. В этой связи почему-то хочется вспомнить Максима Горького, который на протяжении автобиографической трилогии «Детство», «В людях» и «Мои университеты» упрямо и совершенно точно не соотносил себя с какой бы то ни было группой. Когда работал на пароходе, прислуживал в семье сестры своей бабушки, в иконописной мастерской, в булочной — он всегда четко отделял себя от окружающих и от сообщества, в котором существовал. В конце концов попытался свести счеты с жизнью, а зачем — сам не мог объяснить. Быть может, именно нахождение «внутри», но при этом «вовне» приносило ему невыносимые страдания. Руссо в этом смысле в чем-то похож на него — он тоже находится «внутри», но отвечает на давление общества собственным «я», настаивает на праве свидетельствовать о себе и не позволять чужому описанию стать окончательным.

Диоген: чужой среди своих

Если Руссо показывает аутсайдера, который отвечает на давление общества собственным «я», то Диоген в интерпретации Конерсмана предлагает другой вариант. Философ обращается к фреске Рафаэля «Афинская школа», где Диоген расположен почти в центре композиции. Он не изгнан за пределы философского сообщества, не скрыт в тени и не вытеснен на периферию. Но он существует иначе, чем остальные: лежит на ступенях, не участвует в торжественном движении фигур, не разделяет их поз и жестов.

Диоген оказывается аутсайдером внутри, находится среди других, но не растворяется в них. Не вступает в борьбу за признание, не создает отдельной фракции, не превращает свое несогласие в программу. Его отдельность выражается в образе жизни, в невзыскательности, в ироническом отказе от лишнего. Анекдот о чаше, которую Диоген выбрасывает, увидев ребенка, пьющего воду из ладоней, важен в этом рассуждении, потому что иллюстрирует жест освобождения от зависимости — от вещей, статуса, внешних подтверждений.

Для Конерсмана особенно важно, что Рафаэль помещает Диогена не за пределами общей сцены, а в ее сердцевине. «Афинская школа» показывает, что выбирать между «внутри» и «вне» необязательно. Люди могут быть разными, не становясь врагами и не принуждая друг друга к единомыслию. Это, пожалуй, самый неожиданный ответ на вопрос о «настоящем аутсайдере». Им оказывается не тот, кто обязательно уходит в изгнание или борется с остальными. Аутсайдер — это человек, способный оставаться рядом, но не отдавать себя целиком в распоряжение коллектива. Не порывать с обществом, а сохранять в нем место для непохожести.

Соревнование в податливости

История самого слова outsider у Конерсмана начинается в конном спорте. Аутсайдером называют участника, чьи шансы на победу заведомо невелики. Он определяется не сам по себе, а по отношению к основной группе и предполагаемому победителю. В этом первоначальном значении философ видит модель общества: социальная жизнь устроена как соревнование, где каждого сравнивают с другими, фиксируют его результат и распределяют по условной таблице мест. Недостаточно быть способным или трудолюбивым — нужно демонстрировать готовность принять правила игры. Конерсман называет конкуренцию «соревнованием в податливости»: успешен не просто тот, кто действует хорошо, но тот, кто умеет своевременно приспособиться, быть «в форме», соответствовать ситуации. Тот же, кто отказывается участвовать или не может соответствовать предъявленному формату, становится внешним — даже если физически остается среди всех.

Эта мысль особенно яркая — и делает книгу актуальной. Ее легко приложить к сегодняшней культуре рейтингов, видимости, эффективности и постоянной включенности. Современный человек должен не только жить, работать и высказываться, но и быть всегда доступным, производительным. Даже отказ от участия требует объяснения. Человек, который не хочет быть частью бесконечного соревнования, воспринимается не как носитель другого ритма жизни, а как тот, кто не справился, выпал, остался офлайн. Вспоминается в этом смысле тот же Руссо, который в моменты сомнений отправлялся путешествовать — находил себе оказию и непременно убеждал себя, что тотчас необходимо сорваться с места. Сегодняшний побег на природу или к аналоговой культуре воспринимается большим «мы» не просто как аутсайдерство, а как инаковость, исключенность из общего контекста. Конерсман пишет: 

«Даже если эти люди присутствуют физически, даже если их видно и можно статистически зафиксировать их существование, ретикулярное моделирование социального все равно обрекает их на то, чтобы быть просто вовне в статусе офлайнера. Понятие офлайнера наводит фокус на инаковость другого — на отклонение от того, что те, кто внутри, считают само собой разумеющимся и поэтому полагают себя вправе ожидать этого от других». 

Когда бунт становится брендом

Самый иронический вариант аутсайдерства возникает в поп-культуре — фигуру чужого не исключают, а, напротив, делают желанной. Денди, «плохие парни» и «плохие девчонки», рок-звезды, знаменитости с тщательно выстроенной репутацией нарушителей норм — все они позволяют обществу безопасно пережить собственную тягу к нарушению правил. На примере Дэвида Боуи Конерсман показывает, как аутсайдер превращается в культурный образ. Боуи, вдохновлявшийся Камю и его «Посторонним» (который в одном из английских изданий называется, к слову, «Аутсайдер»), становится фигурой «лицензированного» нонконформизма. Его инаковость эффектна, заразительна, воспроизводима. Она волнует публику именно потому, что ее можно превратить в стиль, цитату, одежду, рекламный код. 

Автор пишет о том, что рынок превратил аутсайдера в бренд: в манеру, которую можно как угодно цитировать и использовать в рекламных целях. Подобные тенденции складываются за счет тех, кто, минуя настойчивые нарративы «мы», свободно и неуклонно идет своим путем. Вероятно, в этом причина некоторого восхищения инаковостью — поп-культура с присущей ей страстью популяризировать маргинальное сделала аутсайдера фигурой свойской, перенесла ее из «вне» во «внутрь». Тем самым уничтожив (или по крайней мере попытавшись это сделать) суть этого понятия. Но рынок тоже не дурак — уничтожать самого аутсайдера он не спешит. Пока инаковость остается зрелищем, она полезна: позволяет испытать границы допустимого, обновить моду, произвести новый образ свободы. Опасность исчезает в тот момент, когда бунт становится узнаваемым жанром. Поэтому Конерсман различает человека, который действительно ставит под вопрос правила принадлежности, и медийную фигуру, которая продает саму возможность казаться не таким, как все.

В этом различии книга особенно точна. Положение аутсайдера сегодня легко конвертировать в идентичность, имидж и карьерный рост. Но аутсайдерство, которое имеет в виду Конерсман, начинается именно там, где отдельность нельзя без остатка перевести в знак, товар или социальную роль.

Не романтика одиночества

При чтении книги стоит помнить, что Конерсман пишет прежде всего о символическом аутсайдере — философе, художнике, писателе, публичном одиночке, способном превратить свое положение в текст, жест или образ. Диоген может отказаться от чаши, Руссо — написать «Исповедь», Боуи — сделать инаковость частью эстетического языка. Но огромное число людей оказываются снаружи совсем не по собственной воле и не обладают средствами осмыслить свое исключение.

Между добровольной отдельностью и социальным бесправием лежит огромная дистанция. Аутсайдером может быть не только независимый мыслитель, но и человек, исключенный бедностью, болезнью, происхождением, дискриминацией. В этом смысле фигура аутсайдера рискует стать слишком эстетизированной — особенно когда автор говорит о философах и культурных героях.

Однако эта ограниченность не отменяет силы книги. Конерсман не пытается дать социально-демографическое определение аутсайдерства. Его задача другая: показать, как язык нормы незаметно превращает человека в проблему, а общественную солидарность — в право исключать. «Аутсайдер» не предлагает готового рецепта свободы и не призывает воспевать одиночество. Это книга о цене коллективного единства. Всякое большое «мы», напоминает Конерсман, строится не только на согласии, но и на способности определить чужого. Настоящий аутсайдер — не обязательно тот, кого отвергли, и не обязательно тот, кто гордо отвергает всех. Скорее это тот, кто не позволяет чужой классификации окончательно стать собственной сущностью. Такой человек не принимает принадлежность за высшую ценность, сохраняет право быть среди других, не говоря их голосом. Аутсайдер у Конерсмана — не противоположность обществу. Он его критическое самосознание. Он напоминает большому «мы», что оно не естественно, не нейтрально и не окончательно.