Бесконечность бесконечных множеств: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Виктор Пивоваров. Иллюстратор. Книга V. М.: Музей современного искусства «Гараж», 2026

Молодому Виктору Пивоварову редакторы объясняли, что животные не должны просто так сидеть под кустами: пускай мыши стирают белье, а зайцы пилят дрова и приносят хотя бы какую-то общественную пользу. Начинающий художник делал как велено, но заказов поначалу все равно не получал. Спустя шестьдесят с лишним лет с этой истории начинается «Иллюстратор» — придуманный и оформленный художником альбом, представляющий собой автобиографические заметки-комментарии ко всем созданным им иллюстративным работам. Начинается все с издательства «Малыш» и книжек-раскладушек, затем появляются всесильный главный художник «Детгиза» Борис Дегтярев, неустрашимый Роман Сеф и Леокадия Либет, благодаря которой никому не известному выпускнику Полиграфического института доверили настоящую книгу. То, что Пивоваров сделал на пике карьеры, хорошо известно многим (а в прежние времена было известно почти всем): Сапгир, Дриз, Андерсен, Погорельский, Маршак — целая детская библиотека, которая сегодня воспринимается как эстетический монолит, словно бы свалившийся на нас по мановению волшебной палочки, хотя на самом деле все это складывалось годами из случайностей, редакционных интриг и множества забракованных рисунков, и автору, понятное дело, есть много что рассказать обо всех этих перипетиях, а также о коллегах и о собственных творческих практиках, успехах и неудачах, о которых он также сообщает безо всяких обиняков.

«Мне нужно было найти свою волшебную палочку, чтобы, подобно Оле-Лукойе, взять своего читателя-зрителя за руку и ввести его внутрь моей картины-иллюстрации, внутрь моих художественных фантазий. Похоже, что это удалось. Эта маленькая книжечка имела огромный успех и у детей, и у их родителей.

Я объясняю этот успех голодом по трансцендентному, жаждой выхода из затхлой экзистенции в какое-то другое пространство, в пространство мечты, фантазии, галлюциноза — чего угодно. 60–70-е годы — это эпоха, которая называется «ежик в тумане». Сладкие песни Окуджавы, белые кони, хрустящие яблоками Тарковского, мечтательная «Сказка сказок» Норштейна — из жесткого сегодня все эти образы выглядят немного наивно, сентиментально, но и ностальгично».

Вячеслав Кошелев. Пушкин. Биография как театр. М.: Дмитрий Сечин, 2026. Содержание

Что происходит с чужой жизнью, когда ей пытаются придать вид связного рассказа? Таким вопросом задается Вячеслав Кошелев, затем перебирает предшественников, стремившихся к созданию «объективной научной биографии» поэта, и констатирует, что ничего у них так и не вышло. Причину автор книги со странным названием «Пушкин. Биография как театр» видит не в недостатке фактов, с которыми, как мы знаем, дело обстоит вполне неплохо. Есть немало писем и официальных бумаг, написаны мемуары, созданы летописи жизни и творчества — однако ни один такой источник не конвертируется напрямую в биографию сам собой: мемуарист ошибается и додумывает факты, письмо поворачивает дело той стороной, которую автор хотел продемонстрировать адресату, документ поверхностно-бюрократически фиксирует произошедшее. Чтобы получился рассказ о жизни, кто-то должен выбрать существенное, отбросить случайное и соединить разрозненные эпизоды, а поскольку все в курсе, чем кончилось дело, биограф становится драматургом, ведущим повествование к заранее известной трагической развязке, и эта драматургия не соответствует той, которую переживал сам исследуемый.

Отсюда «Биография как театр» — Кошелева интересует то, как сам Пушкин работал над своим жизненным сюжетом, как он примерял на себя разные исторические и литературные роли, выстраивал отношения с родословной, сопоставлял себя со своими героями, превращал пережитое в текст — а потом временами начинал уже на свою судьбу смотреть через призму им же созданного текста. Так возникает его «вторая биография», воображаемая и драматизированная, параллельная последовательности реальных событий. 

«„Нравственная“ сторона поведения Онегина находила объяснение у того же Шамфора, связывавшего умение нравиться с позицией „скучающего“ человека: „Умение нравиться обычно считают отличным способом преуспеть, однако умением скучать можно добиться еще большего успеха: к нему, в общем, и сводится искусство преуспевать, равно как и кружить головы женщинам“. Выходит, что, по своей женской природе, Татьяна увлеклась Онегиным именно из-за его умения „скучать“ — то есть из-за „русской хандры“!»

Илья Удовенко. «Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города…» Советская лагерная система в годы Гражданской войны. М.: Кучково поле, Музеон, 2026. Научный консультант Галина Иванова, научный редактор Татьяна Полянская. Содержание

При обилии исторических исследований, как отечественных, так и зарубежных, посвященных системе ГУЛАГа в сталинском СССР, ранний опыт советской власти по организации концлагерей и лагерей принудительного труда пока не получил должного освещения. Работа Ильи Удовенко нацелена на то, чтобы хотя бы отчасти закрыть эту лакуну. В его книге представлена история возникновения лагерей нового типа на территории молодой Советской республики в 1918–1923 годах.

Хотя мы и привыкли думать, что в середине ХХ века именно советские большевики и германские нацисты, каждые по-своему, превратили концентрационные лагеря в зловещие символы массовой смерти и бесчеловечного унижения, ни те ни другие не были изобретателями этого феномена. Первые лагеря для большого числа военнопленных и перемещенных лиц появились еще в XIX веке на окраинах т. н. цивилизованного мира, а в самой Европе получили широкое распространение с началом Первой мировой войны. Только в Российской империи за 1914–1917 годы было образовано около 400 таких лагерей, через которые прошли от 2,5 до 3 миллионов военнопленных.

Советская власть взялась активно перенимать этот опыт уже весной 1918 года. При этом были выдвинуты два новых положения, неизвестных царскому режиму: лагеря должны быть самоокупаемыми (на основе принудительного труда), и в них должна вестись работа по перевоспитанию заключенных. Именно эти два принципа легли в основу всей последующей советской пенитенциарной системы.

Первыми обитателями лагерей ВЧК становились как собственно военнопленные, захваченные в ходе Гражданской войны, так и другие категории граждан, прежде всего заложники из числа врагов советской власти, а также просто классово ненадежные элементы. В лагерях того времени, в отличие от тюрем, куда попадали по судебному приговору, содержались люди, задержанные за административные нарушения или просто по принципу революционной целесообразности: многие из них не совершили ничего противоправного, но в силу своего «неправильного» происхождения подозревались в намерении устроить бунт или саботаж. 

Дальнейшая история первых советских лагерей оказалась связана с борьбой двух ведомств — НКВД и НКЮ (Народного комиссариата юстиции), отстаивавших собственные взгляды на значение принудительного труда для перевоспитания лагерного контингента и развития советской экономики. НКВД формально победил, прибрав к своим рукам почти все лагеря в стране, но по факту проиграл: лагерная система была признана убыточной, а лагерный аппарат — повсеместно разложившимся. В 1922 году, в ходе подготовки к провозглашению СССР, принудительный труд заключенных был исключен из первого советского УК. Большинство лагерей расформировали, значительная часть их населения вышла на свободу по амнистии. Впрочем, часть лагерей, особенно расположенных на Севере, в т. ч. на Соловках, сохранилась под руководством нового ведомства — ГПУ, сменившего ВЧК. Именно эти места заключения наиболее опасных врагов советской власти стали впоследствии основой ГУЛАГа.

«Анализируя эволюцию карательного аппарата РСФСР и его правовую подоснову, можно утверждать, что лагеря ВЧК представляли собой феномен Гражданской войны и социальный эксперимент, одновременно являвшийся инструментом диктатуры пролетариата, одним из видов классового возмездия. Формулировка приказа ВЧК от 2 сентября 1918 г. „заставляя этих господ под конвоем работать“ говорит о физическом труде как о форме принуждения и показательного унижения. В систему лагерей изначально закладывалась трудовая компонента в качестве способа исправления и перевоспитания заключенных. Лагерная система развивалась в направлении от изоляции заключенных (социальной эксклюзии) к их адаптации (социальной инклюзии)».

Дэвид Фостер Уоллес. Все и даже больше. Компактная история бесконечности. СПб.: Астрель. Перевод с английского Натальи Гагановой. Содержание

Есть особая порода авторов, умудряющихся удивлять и после физической смерти. Дэвид Фостер Уоллес из их числа. Штамп «из их числа» здесь вполне уместен, хоть и отдает эдаким каламбуром, поскольку книга «Все и даже больше» от автора «Бесконечной шутки» совершенно внезапно посвящена математике, причем весьма зубодробительной для читателя, подзабывшего точные науки. И это вовсе не роман, а самый что ни на есть научпоп, написанный для серии «Великие открытия» нью-йоркского издательства W. W. Norton. Впрочем, обильно снабженный фирменной уоллесовской иронией, плавно переходящей в сарказм, помноженный на особое сугубо литературное дарование.   

Главным героем «Всего и даже больше» стал Георг Кантор, создатель теории множеств. Его фигура привлекает Уоллеса, большого любителя математики, во-первых, тем, что Кантор — гениальный ученый, а во-вторых, тем, что Кантор был сумасшедшим — увы, не редкость в этой сфере человеческой деятельности, в которой приходится работать с крайними формами абстракций. 

Пусть книга написана чрезвычайно увлекательно, увлекательность эта оказывается коварной ловушкой. Поддавшись бойкому слогу Уоллеса, неподготовленный и чувствительный читатель может и сам погрузиться в опыт пограничных психических состояний, поскольку потоки математических конструкций и смежной терминологии проще от того не становятся. Зато осиливший испытает чувство глубокого морального удовлетворения, а заодно чрезвычайно обогатит свои познания в области, прежде, возможно, казавшейся бесконечно от него далекой. С другой стороны, сам Уоллес, бывший не только острословом, но и гуманистом, любезно промаркировал параграфы, разделив их на обязательные к прочтению и не очень обязательные. Так что, если формулы вызывают зубовный скрежет, «Все и даже больше» можно пролистать как интересную биографию неординарного человека или просветительскую книгу об истории философии, логики и так далее. 

«Для вейерштрассовской строгой концепции пределов, благодаря которой, казалось бы, окончательно и бесповоротно отпала необходимость применения в анализе таких расплывчатых величин, как ∞ и 1/∞, в итоге потребовалась строгая теория вещественных чисел, а значит, иррациональных чисел и континуума вещественной прямой. О чем философ математики Шон Лавин пишет: „И эта теория немедленно вернула бесконечность в анализ. Просто на смену прежней бесконечности бесконечно малых и бесконечно больших величин пришла бесконечность бесконечных множеств“».

Эрик Питерсон. Нежелательные. Как наука решала, кому разрешено рождаться, и почему евгеника не исчезла в XXI веке. М.: КоЛибри, 2026. Перевод с английского Елены Олейник  . Содержание

В наши дни от евгеники принято отмахиваться как от оставшейся в далеком прошлом лженауки, которой нацисты пытались придать подобие рациональности своей человеконенавистнической идеологии. И совершенно напрасно: все-таки научная база у евгеники вполне себе есть, просто с моральной стороной серьезные проблемы. Что не мешает ей развиваться и в XXI веке, сменив вывеску и декларируемые намерения. 

К прямому продолжению печально известных евгенических экспериментов прошлого столетия историк расовой теории Эрик Питерсон относит прерывание беременности, обусловленное дефектами в развитии плода, или, например, опыты в области генной модификации человека. По его мнению, эти практики под предлогом благих намерений в реальности усилят социальное и биологическое неравенство, сделав привилегированные слои общества еще более привилегированными. Вывод не бесспорный, однако заслуживающий обсуждения. 

Основу же книги «Нежелательные» составляет, собственно, история евгеники от древних времен до ее оформления в качестве дисциплины и последующего применения на практике не только в лабораториях и лагерях нацистов, но и в США, Японии, Аргентине, Китае и так далее. В разные времена и в разных ситуациях евгенические наработки, как демонстрирует Питерсон, использовались (и продолжают использоваться) для разных задач: где-то из чувства расового превосходства, где-то — для избавления от людей с инвалидностью, где-то — для более вроде бы мирной регуляции рождаемости. Принципиальной разницы между целями евгеники Питерсон не видит, к чему призывает и читателя.

«В 1921 году Комитет Палаты представителей по иммиграции и натурализации при активной поддержке [суперинтенданта Архива евгенических записей США Гарри] Лафлина и широкой огласке со стороны Мэдисона Гранта успешно провел через Конгресс и Белый дом беспрецедентные в американской истории ограничения, связанные с иммиграцией. Комитет Джонсона разработал Чрезвычайный закон „О квотах“ (Emergency Quota Act), первоначально предложенный комиссией Диллинхэма еще в 1910 году. Но, в отличие от более мягких ограничений, за которые выступал Диллинхэм, Альберт Джонсон призвал к „полному и окончательному прекращению“ иммиграции в США — до тех пор, пока его комитет не разберется, „что, черт возьми, вообще происходит“. <...> Лафлин провозгласил Закон Джонсона — Рида крупной победой в деле сохранения расовой чистоты, и трудно не услышать отголоски этой политики на протяжении всего XX века и даже позже. Так, в радиоинтервью 2015 года кандидат на пост генерального прокурора от Трампа, Джефф Сешнс, хвалил этот закон 1924 года. По его словам, прекращение притока небелых иммигрантов и ассимиляция тех, кто соответствовал евгеническому представлению о Соединенных Штатах, помогли создать „крепкий американский средний класс“».