Апофеоз некомпетентности

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Эммануэль Каррер. Ухрония: эссе. М.: Ad Marginem, 2026. Перевод с французского Анны Хильми

Фантастика, научная и не очень, в современной, привычной нам форме — явление скорее американское: она пышно расцвела в 1920–1930-е именно в США, на страницах многочисленных палп-журналов Нового Света. Но корни этого древа уходят в европейскую почву куда глубже, чем кажется. И речь не только об общеизвестных классиках — Жюль Верне, Герберте Уэллсе, Артуре Конан Дойле и т. д. К примеру, еще в 1876 году французский философ-неокантианец Шарль Ренувье выпустил роман «Ухрония» с подзаголовком, который можно перевести как «Утопия в истории. Апокрифический очерк развития Европы, каким оно не было, но могло бы быть». То есть фактически предложил термин для литературного направления, известного сегодня как alternate history, или «альтернативная история» (сокращенно — АИ). 110 лет спустя французский писатель и сценарист Эммануэль Каррер дал то же название своему эссе, написанному на основе собственной дипломной работы, — а сорок лет спустя переиздал этот текст, слегка дополнив и добавив вступление. В 2026-м новая «Ухрония» увидела свет в России как покетбук толщиной 160 страниц. Новость вроде бы отличная — интересно взглянуть на феномен АИ с точки зрения европейского, особенно французского литератора. Но крайне специфический подход исследователя к материалу мешает безудержному восторгу.

Эммануэль Каррер — автор, что называется, с неоднозначной репутацией. Как исследователь фантастики он получил некоторую известность в России благодаря псевдобиографии Филипа К. Дика «Я жив, это вы умерли» («Je suis vivant et vous etes morts», 1993). Почему «псевдо»? Потому что биограф то и дело залезает своему герою в голову и подробно рассказывает, что именно ФКД в тот или иной момент подумал, что почувствовал и где у него засвербило. Иногда отталкиваясь от реальных интервью и воспоминаний, но чаще просто выдумывая сенсационные подробности на ходу. Не совсем фейк, но очевидно, что Эммануэль Каррер интересует автора куда сильнее, чем какой-то мертвый американский фантаст: этим объектом (Каррером) он (Каррер) может любоваться вечно.

Хотелось верить, что в раннем эссе французский писатель использует другую оптику. Но нет, предчувствия нас не обманули: новая «Ухрония» — еще один пример самолюбования на фоне крупного литературного феномена, который автору всерьез изучать недосуг. В своей некомпетентности Каррер расписывается уже на первых страницах. Во вступлении он размышляет о незавидной судьбе АИ-литературы: 

«Может быть, интеллектуальная ленность, а может быть, табу не дали систематическому экспериментированию в этой области стать полноправным литературным жанром». 

Напомню, что эссе опубликовано в 1986 году, а не в 1914-м, например, как можно подумать. К этому моменту альтернативная история давно стала неотъемлемой частью литературы о путешествиях во времени, а циклы Пола Андерсона «Патруль времени» (начат в 1955-м) и Фрица Лейбера «Война Перемен» (начат в 1958-м), «Да не опустится тьма» (1939) Лайона Спрэга де Кампа, рассказы «И грянул гром» (1952) Рэя Брэдбери, «Убийцы Магомета» (1958) Альфреда Бестера и другие признаны классикой. Авторы «альтернативок» научились обходиться без фигуры путешественника во времени — как, например, Кит Робертс в «Паване» (1968), Норман Спинрад в «Стальной мечте» (1972), Гарри Гаррисон в «Да здравствует Трансатлантический туннель! Ура!» (1972) или Кингсли Эмис в «Изменении» (1976). Более того, АИ вышла за пределы «фантастического гетто»: Владимир Набоков уже опубликовал свою «Аду», а историк Арнольд Тойнби — знаменитые эссе «Если бы Александр не умер во цвете лет» (1969) и «Если бы Филипп и Артаксеркс не погибли» (1969). Не говоря уж о сотнях менее заметных произведений: «полноправный литературный жанр» к 1986-му сверкал всеми гранями не первое десятилетие.

Справедливости ради, некоторые из этих книг в эссе упомянуты (не Набоков), но мельком и с такими вопиющими неточностями, что остается загадкой: читал ли их Каррер или ограничился кратким пересказом. Например, он упоминает о «галактических просторах» и называет «космической оперой» «роман в романе» из «Стальной мечты» Спинрада, хотя действие там разворачивается в далеком будущем на планете, пережившей глобальную ядерную катастрофу, — догадаться, на какой именно, совсем не трудно. Некоторые основания говорить об «интеллектуальной ленности» здесь, конечно, есть — но это, к сожалению, интеллектуальная ленность самого Эммануэля Каррера.

По большей части все его обобщения строятся вокруг четырех романов: собственно «Ухронии» Шарля Ренувье, «Наполеона, или Покорения мира, 1812–1832» (1836) Луи-Наполеона Жоффруа-Шато, «Провала времени» (1938) Марселя Тири и «Понтия Пилата» (1961) Роже Кайуа. Две книги классические, две малоизвестные, причем на страницах одной из них в исторические события вмешиваются путешественники во времени, — чем вызван такой выбор, автор эссе умалчивает. Эммануэль Каррер отталкивается от этих романов, чтобы порассуждать о фальсифицируемости письменной истории, о детерминизме и свободе воли, нелинейной взаимосвязи между причинами и следствиями, роли личности в истории и т. д. и т. п. — в общем, чтобы затронуть главные вопросы, которые приходят в голову любому неофиту, узнавшему о существовании такого феномена, как АИ. Проблема в том, что к 1986 году представители «неполноценного литературного жанра», от Азимова до Набокова, мозоль на языках натерли, обсуждая парадоксы, которые так занимают Каррера. Возможно, знакомство с этими текстами помогло бы французскому писателю избежать многословных банальностей — но не судьба.

Местами рассуждения и умозаключения автора новой «Ухронии» грешат не только тривиальностью, но и… как бы выразиться помягче… чрезмерным простодушием. Вот Каррер иронически вопрошает: 

«Где гарантия, что всеобщая история от пещерного человека до последних муниципальных выборов — это не гигантская обманка, плод многовекового заговора, который плетут непрерывно сменяющие друг друга поколения писарей, чтобы постоянно скрывать от нас реальное положение вещей? <…> Если, к примеру, всего сто лет назад то, что наши лживые учебники называют Европой, было пустошью, где орды дикарей за пропитание молотили друг друга дубинами?» 

Трогательное доверие к печатному слову — и столь же трогательное непонимание основ исторической науки, которая анализом письменных источников, мягко говоря, не ограничивается. Что, надо сказать, довольно странно для выпускника исторического факультета Института политических исследований: в конце концов, если верить карте Парижа, от Sciences Po до Лувра, набитого образцами материальной культуры разных эпох, всего 20 минут пешком.

Ключевой вопрос здесь: зачем вообще Карреру понадобилось возвращаться к этому эссе 40 лет спустя, в третьем десятилетии XXI века? Явно не в рамках «работы над ошибками»: заполнить зияющие пробелы и исправить неточности, даже самые вопиющие, ему так и не удалось. Хотя, мне кажется, стоило хотя бы попытаться: что простительно нерадивому, но харизматичному студенту, уже как-то не к лицу пожилому дяде с регалиями. «Я испытал ребяческое тщеславие, вообразив себя первопроходцем в неизведанной области знания, пусть и смехотворной», — признается Каррер. Прошло четыре десятилетия, а «ребяческое тщеславие» никуда не делось.

Казалось бы, и бог-то с ним: найти более компетентное и точное исследование альтернативной истории (или ухронии) для современного читателя, по крайней мере англо- или франкоязычного, не составляет особого труда. При желании из таких энциклопедий и монографий можно составить небольшую библиотеку. Одна проблема: на русский язык все эти книги легально пока не переведены. А сочинение Эммануэля Каррера — вот оно, на видном месте, во всех маркетплейсах и независимых книжных магазинах страны, встречайте.