Алистрический червь дыхнул: книги недели

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Асихэй Хино. Пшеница и солдаты. СПб.: Гиперион, 2026. Перевод с японского Г. К. Юшкова

Нечасто история литературы сохраняет произведения о войне, написанные ее активным участником, представлявшим сторону, которая, во-первых, войну развязала, а во-вторых — проиграла. Еще реже культурная память не вымарывает из себя вещи, в которых эта самая война описывается без явного осуждения. 

«Пшеница и солдаты» Асихэя Хино — одна из таких редких вещей. Эта повесть представляет собой дневник, в котором зафиксированы несколько майских дней 1938 года — в разгар первой стадии войны между Японией и Китаем. Служащий императорской армии Хино тщательно документирует все, что видит и слышит: улочки оккупированных городов, кишащие полудикими детьми; приближающийся грохот пулеметов; горы трупов и, разумеется, бескрайние пшеничные поля — невероятная экзотика для японского человека. 

В милитаристской Японии повесть Хино моментально стала пропагандистским бестселлером (когда-то был возможен и такой оксюморон), как и ее продолжение: по их мотивам снимали фильмы и сочиняли песни, а сам автор получил премию газеты «Асахи симбун» и отправился с гастролями по стране. (Впрочем, оглушительный успех состоялся после усердной работы цензоров, вырезавших из солдатской прозы Хино наиболее неприглядные вещи.)

Российские издатели сравнивают Хино прежде всего с Ремарком. Но, конечно, никакой он не Ремарк. Хино вполне себе соловей Генштаба, которому, впрочем, кровь не застила глаза до тотальной слепоты — тем и примечательно это произведение, если читать его как историческое свидетельство. Записи он ведет в перерывах между упоенным вырезанием китайцев, чего особо не стесняется: все-таки в любую минуту противник может сделать с ним то же самое и будет прав жуткой правотой человеческой бойни. Если что-то и возмущает душу Хино, то разве что осознание собственного очерствения, которое даже в условиях страшной войны ему видится зерном поражения отдельно взятой личности, творящей массовое смертоубийство.

«Трупы, наваленные грудами, еще свежи, на них еще не засохла кровь. Среди убитых иногда шевелятся раненые.

Меня вдруг поражает мысль о том, что это страшное зрелище не вызывает во мне никакого сожаления. Невольно испуганно вздрагиваю. Неужели чувства мои притупились настолько, что я превратился в холодного и бесстрастного демона? В боях я всегда зажигался желанием лично рубить и расстреливать китайских солдат и часто делал это. Жалеть о смерти неприятельского воина — не излишняя ли это сентиментальность? По телу пробегает холодная дрожь, я поспешно покидаю поле недавней битвы.

На бруствере окопа, заваленного не менее чем сотней трупов, сидят местные жители; это почти сплошь женщины и девочки. Среди них несколько дряхлых стариков; женщины кормят грудью голых малышей, — зрелище, ранящее в самое сердце».

Антон Нелихов. Народная демонология и знахарство на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках. М.: МИФ, 2026. Содержание

На Руси всякая болезнь несла не только смертельную угрозу, но и сложную символику, рожденную народным сознанием. Например, у каждой лихорадки было собственное имя, связанное с симптомами: Огнея повышала температуру тела, Ледея вызывала озноб, Глухея закладывала больному уши. Оспа имела отчество — Афанасьевна, и была она где матушкой, где бабушкой; в Орловской губернии она являлась в образе женщины, у которой вместо глаз были воловьи пузыри. А еще водилась в деревнях такая зловредная сущность, как ночная плакса, прилетавшая к детям и мучившая их, не давая уснуть. Про всевозможных колдунов, наводящих порчу, и вовсе промолчим.

Демонологическим премудростям народной медицины посвящена новая книга популяризатора науки Антона Нелихова, вышедшая в серии «Страшно интересная Россия». Работа получилась не только познавательной и достоверной (научным редактором выступила замечательный фольклорист и антрополог Ольга Христофорова), но и, как говорится, потешная. Однако, чтобы потешиться от этого труда в полную силу, нужно обладать известной тягой к черному юмору, иначе запекание младенцев (пусть и символическое), обучение маленьких детей табакокурению или побои «дочерей Ирода» железными прутами могут изрядно напугать. А пугаться ни в коем случае нельзя, потому что ребенок потом родится с родимым пятном в форме того, чего испугалась женщина, его зачавшая. 

«Сопоставить „медицинские“ и „народные“ болезни невозможно. Это две несовместимые системы. Работавшие в деревнях земские врачи постоянно выслушивали от крестьян жалобы: „заболел, когда мочился против ветра“, „сделалась болезнь с ночи“, „от худого часа приключилось“, „черти в пузе завелись“, „пуп рассыпался“, „кишки пропрели“, „алистрический червь дыхнул“.

По словам врачей, некоторые признания звучали юродством. Им приходилось ломать голову, что означают всевозможные хрешки, подмикитки, варворки, хоровины, хомутины, колухи, поколухи, хыркухи. Выслушивать целые поэмы, в которых отразилась известная любовь народа к поэзии: «Да вот как внутре-то у меня как голубь какой клубком взвернется, да вверх и потяне, а посля вниз. Да так в груди-то и ссе, и ссе»».

Леон Блуа. В отчаянии. М.: Ад Маргинем Пресс, 2026

Вероятно, Леон Блуа (1846–1917), французский писатель-мистик и ревностный католик, не пустил пока корни на российской почве потому, что вообще плохо вписывается в современный читательский опыт. Его творчество сложновато историзировать, объявив любопытным артефактом времен Третьей республики, поскольку обвинения, которые автор выдвигает, например в романе «В отчаянии», распространяются далеко за пределы той эпохи и направлены против любой благополучной посредственности. Главный герой романа — нищий католический писатель Каин Маршенуар, автобиографический двойник Блуа — живет в режиме абсолютного конфликта, презирает буржуазное общество, литературный мир и светскую мораль, но и сам далек от идеала. Он жесток, одержим и неспособен к компромиссу, а потому и к социальной жизни как таковой, но именно такой отчаянный и отчаявшийся персонаж составляет резкий контраст с мягкой и уравновешенной культурной средой, на которую обрушивает свои апокалиптические стрелы автор романа. С той поры когда это произведение появилось на свет, не снискав тогда особого успеха, человечество успело в избытке наслушаться разнообразнейших проклятий, предсказаний и приговоров, так что мнением полуторавековой давности, высказанным маргинальным французским писателем, легко можно пренебречь, однако в его исступленности и избыточном барочном стиле есть нечто такое, что заставляет к нему прислушаться.

«Он почувствовал, как проходит Любовь, любовь духовная, абсолютная. Он, так же как и все остальные, излил свое сердце в вероломный грохот воскресной молитвы и… был преисполнен совершенной радости. А значит, под этим скопом гробниц, под этой Маладетой запыленных страдающих сердец, на дне этой бездны Господнего молчания еще существовала первооснова воскрешения, справедливости, будущего триумфа! Влюбившись в свою веру, он сотворил захватывающую бесконечность из горстки размятого в руке времени, а надежду — из самого горького пессимизма».

Ксения Кумпан. «Шел в комнату — попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора. М.: Новое литературное обозрение, 2025. Содержание

Ксения Андреевна Кумпан (р. 1947) — известный филолог, ученица Лотмана, чьи комментарии проясняют для нас, читателей, очень многие важные тексты русской литературы начала XIX и XX веков. Это колоссальный — без малого 1000 страниц — том в некотором смысле суммирует итоги полувековой работы исследовательницы. Книга разбита на три тематических раздела и мемуарный эпилог. Первая часть объединяет работы о Петре Вяземском и Федоре Булгарине. Фокус второго раздела помещен на Серебряный век: исследовательские статьи соседствуют с биографическими материалами об Александре Блоке, Дмитрии Мережковском и Вячеславе Иванове. Третий раздел уводит от портретов к институциям: Кумпан прослеживает эволюцию отделов Института истории искусств и реконструирует драму его разгрома — разрушение уникального петроградского научно-учебного пространства в 1920-е и в начале 1930-х годов. Завершает книгу интереснейшее свидетельство: автор вспоминает Тартуский университет и легендарный лотмановский семинаре «по быту Павловской эпохи». Чего изданию живо не хватает, так это обзорной статьи о творчестве самой Ксении Андреевны, который бы охарактеризовал в общих чертах логику и уникальность ее взгляда — они, вне всяких сомнений, заслуживают самостоятельного вдумчивого комментария.

«„Семинар по быту“ (так мы его называли) был задуман Юрием Михайловичем в период, когда структуральный подход претерпевал эволюцию: от „понимания текста как языка“ к изучению группы текстов, порождающих свой особый язык, к „вторичным моделирующим системам.“ Я имею в виду возникший интерес Лотмана к семиотике культуры и семиотике поведения, и, как всегда, чтобы как следует обдумать и сформулировать новый подход, он время от времени после занятий приглашал нас на чтение своих неофициальных лекций, где пытался продемонстрировать различные подходы к механизму культуры. Иногда было сложно воспринимать на слух эти теоретические и еще сыроватые методологические конструкты. И ЮрМих, чувствуя это, подходил к нам, немногочисленным слушателям, и несколько смущенно спрашивал: „Не очень я заврался?“ или: „Очень все было мутно или что-то можно разобрать?..“»

Эндрю Д. Кауфман. Дайте шанс «Войне и миру». Лев Толстой о том, как жить сейчас. М. : Альпина Паблишер, 2026. Перевод с английского Валерии Башкирова. Содержание

Конкурируя с издательством «Индивидуум» за нишу переводных книг, объясняющих актуальность классики, «Альпина Паблишер» публикует работу слависта Эндрю Д. Кауфмана о «Войне и мире». Американский исследователь предлагает посмотреть на роман не как на монументальный объект, требующий историко-литературного комментария, а как на ресурс для размышлений о том, как жить в эпоху тревоги, неопределенности и моральной усталости. 

Толстой, согласно Кауфману, учит не готовым рецептам, а чувствительности к «живому», поскольку рисует человеческий опыт во всей его сложности, которая сопротивляется схематизации и морализаторству. Книга состоит из дюжины тематических глав, в которых соединяются ключевые сцены романа, биографический материал, дневники и письма писателя, а также наблюдения самого Кауфмана. Каждая глава подводит к практическим выводам о том, как смотреть на жизнь «по-толстовски».

Представляется, что в идеальном случае «Дайте шанс…» буквально побудит прочитать или перечитать роман. Но есть подозрение, что книга утвердит читателя в иллюзии, что «и так все понятно». Вариант предсказуемый, но, прямо скажем, литературно-биографический селф-хелп в исполнении Кауфмана далеко не самое кошмарное и вредное, что можно прочесть.

«Более абстрактно Толстой формулирует эту мысль во второй части эпилога, где разграничивает понятия свободы и воли. Свобода, утверждает он, — это иллюзия; наша жизнь неизбежно зависит от множества сил, находящихся за пределами нашего контроля и понимания. Однако мы можем выбирать, как отстаивать свою волю в каждый данный момент, и тем самым бессознательно воплощать в жизнь более масштабный, скрытый замысел, частью которого является наша жизнь. „Человек сознательно живет для себя, — пишет Толстой, — но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей“».