Зонт и швейная машинка

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ласло Ф. Фёлдени. Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время. М.: АСТ, 2026. Перевод с венгерского Ольги Баллы. Содержание

На предпоследней странице субботнего номера еженедельника L’Illustration. Journal Universel от 11 февраля 1865 года среди рекламы туристических агентств, еженедельных лотерейных номеров, шахматных задач и книжных новинок, в относительно объемном — в 20 строк — объявлении описывалось новейшее американское изобретение, которое тогда можно было приобрести за 20 франков вместо 50 у месье Виалетта, чей магазин располагался в последнем парижском пассаже, открытом пять лет назад по адресу пассаж Пренс, 8. Речь идет об изобретении Дж. Лефорта из Нью-Йорка — зонте, ручка которого, согласно прилагавшейся иллюстрации, складывается, и поэтому его можно брать с собой в музеи, театры, а женщины могут даже прятать его в муфту. «Это новое и привлекательное решение заменит все зонты во Франции» — гласит реклама, которая, вероятно, встревожила парижских производителей зонтов, поскольку многие опасались за свою работу: еще в 1848 году в Париже насчитывалось 377 магазинов, где можно было изготовить или купить зонты. Бодлер, который в то время был еще жив, мог воспринять появление американского зонта как очередное доказательство американизма, американомании (l’américanomanie), о которой он писал еще в 1859 году.

Шарль Марвиль сделал несколько снимков, на которых среди прочего видна реклама этого нового изобретения. В сентябре или октябре 1865 года он сфотографировал улицу Константина. На стену углового дома слева наклеена реклама зонта: КАРМАННЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ СКЛАДНОЙ ЗОНТ (PARAPLUIE RÉDUCTIBLE AMERICAIN DE POCHE), а под этими словами нарисованы двое мужчин в цилиндрах. Один из них держит в правой руке длинный зонт, а левой указывает на другого, который правой рукой лезет под пальто — он спрятал туда сложенный зонт. Полгода спустя, в апреле 1866 года, на улице Сен-Жак появляется та же реклама, но за зиму она обветшала: порвалась, истрепалась, так что на ней почти ничего не видно. Часть ее уже скрыта другой рекламой. Выходит, американское изобретение не оправдало ожиданий? Есть и третий снимок. Сделан он был между двумя упомянутыми, в ноябре 1865 года. На нем изображена улица Арколь.

На этом снимке на доме справа видна реклама; она наклеена на другую рекламу и, за исключением нижней части, пока относительно цела. На левой стороне улицы один из домов сносят; на тротуаре валяется строительный мусор. На стене переднего углового дома та же реклама, относительно не поврежденная. Под мусором, среди множества разных предметов, виден настоящий зонт, прислоненный к стене. Не складной, а традиционный. Таким образом, к стене тут прислонен не просто зонт, а предмет, предоставленный самому себе, — будучи выброшенным, он утратил свое предназначение. А вместе с тем и смысл. Теперь это предмет таинственный, конечно созданный руками человека, но ставший непостижимым. Он вырван из сети всех рациональных объяснений, ему больше нет места в системе, называемой реальностью. Это сюрреалистический объект.

Он как бы перекликается с двумя рекламными объявлениями. Если взглянуть на него таким образом, он может быть увиден и как концептуальная работа в стиле Джозефа Кошута: иллюстрация зонта вверху и настоящий зонт внизу. Недостает лишь определения зонта, взятого, скажем, из 12-го тома энциклопедии Larousse 1874 года издания, — правда, там оно очень подробно и занимает три больших столбца.

В конце 1865 или начале 1866 года Марвиль сделал снимок недаполеку от улицы Арколь. Остановившись на улице Буше, он сфотографировал улицу Эстьен. К 1867 году эта улица окончательно исчезла. Следы разрушения видны и здесь.

Впереди — витрина некогда элегантного винного магазина с разбитыми стеклами. Посреди улицы двуколка с рухлядью — сюрреалистичная не менее зонта на другом снимке. Груды щебня в конце улицы как бы баррикада, еще до 1871 года. За ними — стена дома, увешанная старыми рекламными объявлениями. Дальше все плывет в облаке пыли, и кажется, будто опустился туман. Вдалеке виден брандмауэр доходного дома. Он кажется нереальным, особенно по сравнению с четкими деталями на переднем плане. Сновидческий дом с надписью на крыше, как бы явившийся из книги пророка Даниила: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала», но царские мудрецы не могли этого прочитать: «И вошли все мудрецы царя, но не могли прочитать написанного и объяснить царю значения его». Расшифровать это смог только Даниил: «И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему. Текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; упарсин (перес) — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам». Именно такое впечатление производит и видимая здесь надпись огромными буквами — сделанная как будто не человеческой рукой: ШВЕЙНЫЕ МАШИНЫ ДЮБУА (MACHINES À COUDRE DUBOIS). У брандмауэра и надписи, рекламирующей швейную машинку Дюбуа, нет ничего общего с дольним миром. Они сюрреальны так же, как и покинутый на самого себя зонт на другой фотографии. Они по ту сторону реальности, видимой на переднем плане, которая взвешена на весах, найдена очень легкой и оставлена людьми. Различим кто-то один, справа от груды обломков в конце улицы, но и он — лишь в виде тающего контура. Его исчезновение — вопрос нескольких секунд, и тогда люди здесь вымрут окончательно. А если нет человека, то нет и реальности.

Снимки Марвиля, сделанные в 1860-х годах, — отпечатки работы траура. Что-то закончилось безвозвратно: городская структура, которая органично развивалась и складывалась столетиями, за несколько лет была уничтожена. Город был расчленен. Париж, изображенный на фотографиях Марвиля, — это анатомический стол. На нем видно много разного. Например, зонт. Или швейная машинка. Это прекрасно, «как встреча на анатомическом столе зонтика и швейной машинки!» — говорится в книге Лотреамона «Песни Мальдорора», опубликованной почти одновременно с этими снимками, в 1869 году. Мальдорор говорит это о 16-летнем юноше Мервине, за которым он следует во время его блужданий по Парижу подобно тому, как в рассказе Эдгара По «Человек толпы» повествователь следует за стариком. В шестой песне книги Мервин появляется на пересечении улиц Вивьен и Кольбер — в нескольких шагах от улицы Вивьен, 15, где в то время жил Лотреамон. Город бурлит; поблизости биржа, «витрины магазинов на улице Вивиен восхищают великолепием взоры прохожих». Там, где улица Кольбер впадает в улицу Вивьен, в 1869 году еще стояли дома 5, 7 и 9, которые вскоре после этого были снесены, чтобы — уже после смерти Лотреамона — освободить место для Национальной библиотеки Франции. В 1869 году, прямо за углом, на улице Вивьен, 9, жил Эдуар-Леон Скотт де Мартенвиль, создавший в 1857 году устройство под названием фоноавтограф, посредством которого можно было записывать человеческий голос, хотя воспроизводить запись в то время еще не умели. В 1860 году на этот аппарат наговорили несколько строк авторства Тассо, и таким образом впервые была записана человеческая речь. Напротив, на улице Вивьен, 14, тогда же жил другой изобретатель — Гюстав Труве, — известный своим современникам как создатель самых разнообразных электроприборов. Имел ли Лотреамон представление о том, кто живет там, где улица Кольбер впадает в улицу Вивьен? Даже если нет, герой его романа, Мальдорор, знал это наверняка. Эти изобретатели были провозвестниками новой эры: они были так же чувствительны к таинственным, невидимым невооруженному глазу связям, как и Лотреамон, живший в то же время всего в нескольких шагах от них, в доме номер 15. С тех пор дом снесли, и на его месте стоит безликое, откровенно отталкивающее современное здание. (На нем — мемориальная доска. Но в память не Лотреамона, а Жан-Батиста Ле Мойне де Бьенвиля, который умер в 1767 году в доме, стоявшем здесь первоначально. Бьенвиль был основателем штата Луизиана, в том числе Нового Орлеана. В конце своей жизни он вернулся из Америки в Париж — как и Лотреамон, приехавший во Францию из Уругвая.) Почти по соседству находится галерея Вивьен-пассаж, открытая в 1827 году, предшественница современных торговых домов, привлекавшая прохожих магазинами — один краше другого. В пассажах, разраставшихся в Париже как грибы, можно было приобрести самые разнообразные товары:  обувь и канцелярские принадлежности, инструменты и головные уборы, шоколад и крахмал для одежды, чай и сапожные колодки. Зонт и швейную машинку. Которые, если поставить их рядом, напоминают сказочного монстра. Или сфинкса.

Недалеко от галереи Вивьен находился пассаж Опера, бродя по которому Луи Арагон полвека спустя напишет: «Наши города полны неопознанных сфинксов, которые не остановят мечтательного прохожего, пока он не направит на них свои блуждающие мысли». К этим мыслям Арагон пришел, прогуливаясь по тому самому, ожидавшему тогда сноса пассажу Опера, который наряду с пассажем Вивьен и другими был предшественником современных торговых домов, таких как La Ville de Paris (1843) и Bon Marché (1852). Такова и красота Мервина — она подобна ассортименту торговых домов, где, чтобы усилить желание покупать, товары, выставленные бок о бок, появляются в самом неожиданном расположении — как в обращенных к улице витринах, так и внутри, на полках, — как писал экономист Жорж Авенель в 1894 году, предметы, совершенно друг на друга не похожие, взаимно усиливают друг друга, повышая спрос на экзотические новинки (nouveautés). Предметы выпадают из своего первоначального контекста, и в результате каждый из них кажется «странным» по сравнению с другими. Множество причудливых сфинксов. Все чаще покупатели покупают товар не потому, что он полезен, но потому, что он особенный. Предложение торговых домов особенно ярко демонстрировало то, что Маркс называл товарным фетишизмом. При виде каждой вещи воображение вырывается на волю.