Зловещая пауза

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Враг народа Хрусталев / Предисловие, послесловие, составление и комментарии Д. Г. Хрусталева. СПб.: Нестор-История, 2026. Содержание

…На допросе Дубовцев дал показания (док. 3.3.10), которые содержали, кажется, наиболее близкие к реальности свидетельства. Вполне вероятно, что конфликт в связи с мобилизационными разнарядками существовал, вечеринка после совещания состоялась, а тосты на ней произносились примерно указанного содержания. Вряд ли это имело отношение к какой-то «антисоветской организации», но тут уже творчество следователей. Дубовцев помог им лишь отчасти. В ходе других допросов подобного содействия было еще меньше.

Но следователи всегда старались как-то притянуть интригу к достоверному событию. Почти во всех показаниях, где упоминается Хрусталев, сохранились отчеты о некоем важном контрреволюционном совещании в Сталинградском обкоме партии, которое провел Варейкис в октябре 1936 г. после возвращения из Москвы. Мой прадед там якобы присутствовал.

Согласно показаниям Ювенского (22 октября 1937 г.; док. 3.3.6), Варейкис тогда, «сославшись на директиву центра, упомянув фамилии Рыкова и Бухарина», приказал активизировать работу по вербовке сторонников контрреволюции и начать подготовку к восстанию, которое намечалось на 1937 г. и должно было быть поддержано интервенцией иностранных государств. Передана даже прямая речь главы Обкома: «С нападением на СССР — говорил Варейкис, — Германия и Япония должны торопиться, а так как внешняя провокация войны с СССР не дает желаемых результатов, то война должны быть спровоцирована изнутри Советского Союза». Кроме того, Варейкис сказал, что «в условиях конспиративной работы нам нечего рассчитывать на подлинно массовую вербовку», а «успех восстания будут решать командные кадры». 

Ему вторил глава Облисполкома Кузнецов: «Топтание на месте приведет организацию к разгрому». Он «обосновывал необходимость спешить с восстанием, в частности, и тем, что процесс над Зиновьевым и Каменевым дал в руки Правительства нити, для разоблачения к.-р. организации правых». Были прения, но «обсуждение принципиальной стороны вопроса закончилось после резкого заявления Варейкиса о том, что «надо действовать, а не заниматься рассуждениями».

В показаниях Кузнецова (26 октября 1937 г.; док. 3.3.8) также содержится отчет об этом совещании: «В октябре 1936 г. Варейкис получил от Рыкова директиву, в корне менявшую целевую установку восстания, а в связи с этим более конкретно был поставлен вопрос и о сроке восстания, причем ориентировочно было намечено — вторая половина 1937 г.» — «Посоветовавшись с Варейкисом мы решили ознакомить с этой установкой актив к.-р. организации, созвав для этой цели специальное совещание, что и было сделано в конце октября 1936 г. в Обкоме ВКП(б)».

«Директивы Рыкова» Кузнецов передал подробно: «После зиновьевско-каменевского процесса, давшего в руки органов Государственной Безопасности нити, связывающие правых с зиновьевско-каменевской группой, правые должны или форсировать выполнение своих планов или дожидаться своего полного разгрома. Выполнение к.-р. программы правых, без захвата власти в свои руки, не осуществимо. В свою очередь безнадежно рассчитывать на захват власти в результате только внутренней борьбы, хотя бы и самой ожесточенной, не прибегая к помощи фашистских стран. Поэтому первоочередной задачей становится — задача ускорения интервенции. Повлиять на твердую политику мира, проводимую Советским правительством, не поддающимся, а разоблачающим все провокационные попытки фашистов, совершаемые ими в целях оправдания интервенции, правые также не могут. Между тем фашистские страны, вынужденные считаться как с мировым общественным мнением, так и с общественным мнением внутри своей страны, не могут начать интервенцию без соответствующего повода “оправдывающего” ее. Таким поводом, по мнению правых, и должно стать восстание, организованное внутри Советского Союза. Восстание должно поколебать создавшиеся в мировом общественном мнении представление о монолитности СССР, “показать недовольство народных масс СССР сталинским режимом”, и будет использовано по существующей договоренности с германскими фашистскими кругами, для интервенции под лозунгом “помощи народным массам Советского Союза в их “освободительной борьбе”. Рыков требовал в связи с этим резкого оживления и активизации всей деятельности к-р организаций, в первую очередь по подготовке восстания, указывая, что обсуждение проекта новой Конституции, а тем более ее утверждение, грозит оторвать от правых значительную часть даже тех, которые в данное время сочувствуют правым».

<…>

Следователи на допросах старались заложить в показания наиболее широкий ассортимент поводов, предоставляя возможность руководителям НКВД выбрать тот, что наиболее подходит в соответствующий момент. Для этой цели они старались упоминать знаковые фигуры, как в числе положительных, так и в числе отрицательных героев. При этом, пытаясь придать достоверность своим фантазиям, порой доходили до выразительных художественных приемов. 

Особенно показателен в этом плане допрос Афанасьева, который вел младший лейтенант из Сиротинского райотдела НКВД 23 октября 1937 г. Из некоторых ответов подозреваемого можно составить детектив, который вполне мог быть востребован в бульварном сегменте:

«В 1936 году Ювенский мне сообщил, что организацией подготавливаются террористические акты против Сталина, Молотова, Ворошилова и Кагановича. Об этом мне Ювенский рассказал следующее:

Для совершения террористических актов организация должна подготовить террористические кадры, способные выполнить эту задачу. Как говорил мне Ювенский, осуществление подготовляемых террористических актов организация намеревается произвести путем посылки в Москву группы проверенных террористов. Намечалось произвести теракты против Сталина, Молотова, Ворошилова, Кагановича в каком-либо из трех пунктов — в Большом театре, на Красной площади или в Кремле. Соответствующие пропуска для прохода предполагалось достать через Центральный Совет Осоавиахима (через кого персонально, не сказал)».

Примечателен подбор жертв. Если присутствие лидеров партии, правительства и наркомата обороны — Сталина, Молотова и Ворошилова — понятно, то появление в этом ряду наркома тяжелой промышленности (некогда наркома путей сообщения) Кагановича выглядит внезапным. Однако следователь быстро свернул тему. Ему положено было разузнать больше про такое тревожное обстоятельство, но добиться от подозреваемого конкретики не удалось:

«Как практически предполагалось осуществить подготовлявшиеся теракты?

ОТВЕТ: Мне об этом ничего неизвестно.

ВОПРОС: Вы уклоняетесь от прямого ответа. Сообщение ЮВЕНСКОГО о готовящихся терактах против руководителей партии и Соввласти, несомненно сопровождалось и рассказом о практических мероприятиях по осуществлению этих терактов. Требуем откровенных показаний по этому вопросу?

ОТВЕТ: Прошу мне верить. Я даю откровенные показания…»

<…>

Местами показания Афанасьева насыщены такими подробностями и такой драматургией, что может показаться, что в них отражены реальные события. Самоделку выдают только казенные клише. Так было в сюжете с вербовкой Афанасьева: «В апреле 1936 года я зашел на квартиру к Ювенскому, где он в беседе со мною высказал точку зрения правых по вопросу капиталовложений в легкую промышленность, заявив, что по этому вопросу он не согласен с политикой ЦК ВКП(б) и Правительства»; «После этого через несколько дней, также в апреле 1936 г. Ювенский зашел ко мне на квартиру, где в процессе антисоветской беседы, сообщил мне…» и завербовал в «право-троцкистскую организацию». Далее: «в один из выходных дней мая м-ца 1936 г. я зашел на квартиру к Кузнецову, где он в беседе со мной, стал с правотроцкистских позиций критиковать политику проводимую ЦК ВКП(б), доказывая неправильность этой политики. Кузнецов заявлял: “Политика ЦК — это диктатура Сталина, противоречащая принципам действительной демократии”. В этой же антисоветской беседе Кузнецов сказал: “У нас существует организация, поставившая перед собой задачу борьбы со Сталинским руководством”, и предложил мне вступить в эту организацию. На мой вопрос, кто состоит в организации, Кузнецов ответил, что участником организации является Ювенский».

Выяснилось, что они состоят в одной организации. И Афанасьев обиделся: «В поведении Ювенского и Кузнецова, как своих близких знакомых, я усмотрел определенную неискренность и недоговоренность в отношении меня. Желая это устранить, я вышел и позвал Ювенского в квартиру Кузнецова (жили они в одном доме, квартира против квартиры). Ювенский пришел. На мой вопрос, состоит ли Кузнецов в организации, Ювенский ответил утвердительно. Тогда я спросил Ювенского и Кузнецова, чем вызывается такое поведение их в отношении меня. Ювенский и Кузнецов ответили, что это лишняя проверка меня как члена организации и моей преданности организации. После этого я еще раз заявил о своем согласии вступить в организацию».

При чтении не отпускает впечатление, что описана реальная пьянка, но языком Зощенко. Там потом выяснится, что события развивались в присутствии жены П. В. Кузнецова Ядвиги, которой он в процессе «антисоветской беседы» сообщил, что Афанасьев тоже состоит в организации, на что она ответила: «Вот и хорошо. Мы будем не только близкими по дому, но и по организации». Добавлен и существенный комментарий: «Должен отметить, что Кузнецова Ядвига, полька по национальности, настроена враждебно по отношению Соввласти».

Еще сиротинский автор определенно был знаком с лубочными готическими романами, к которым восходит диалог о том, установил ли Афанасьев заговорщическую связь со своим начальником Михеевым: 

«Да, установил. На следующий день, придя на работу в Инспекцию Резервов, я зашел в кабинет к Михееву и заявил ему: “Я пришел по делам Ювенского”. Михеев ответил: “Знаю. Сейчас я говорить с Вами не буду. Через некоторое время я Вас вызову”. В тот же день, около 12 часов ночи, Михеев вызвал меня к себе в кабинет…».

Зловещая пауза.