Женское колдовство и мужская политика

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Кимберли Стрэттон. Волхвы и ворожеи: магия, идеология и стереотипы в Древнем мире. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Перевод с английского М. Нестеренко. Содержание

Магический дискурс в римской политике

Закон о прелюбодеянии, принятый Августом в 17 году до н. э., давал основания для осуждения женщин за сексуальные преступления, что приводило к изгнанию и конфискации имущества. Тиберий возродил lex maiestatis, запрещавший любое проявление неуважения к императорскому величию или к бывшим императорам, теперь уже божественным. Эти два закона породили террор среди политической элиты Рима, представители которой могли быть произвольно привлечены к суду коррумпированными обвинителями, заискивавшими перед императором и стремившимися устранить врага или обогатиться за счет конфискованного имущества. Первым, кого обвинили одновременно в магии и подготовке государственного переворота (moliri res novas), стал представитель рода Скрибониев, Либон Друз. Он был потомком Помпея, и вторая жена Августа Скрибония могла считаться его двоюродной бабкой. Таким образом, он был потомком знатных родов и мог претендовать на двоюродное родство с Цезарями. «Сенатор Фирмий Кат, один из ближайших друзей Либона, склонил этого недальновидного и легковерного юношу к увлечению предсказаниями халдеев, таинственными обрядами магов и снотолкователями», — пишет Тацит. Затем Фирмий Кат донес Тиберию на Либона. Тиберий «глубоко затаил гнев», и лишь когда о Либоне стало известно, что он пытается вызвать подземных духов, чтобы выведать будущее, поступило требование в сенат о расследовании. Во время суда над Либоном были зачитаны его личные бумаги, в которых он патетически вопрошал у своих оракулов, станет ли он настолько богат, чтобы покрыть деньгами Аппиеву дорогу. В конце концов Либон покончил с собой, хотя Тиберий впоследствии утверждал, что собирался помиловать его. Этот случай демонстрирует, к чему могло привести использование магического дискурса в политических интригах имперского Рима: нельзя было доверять даже старым друзьям, которые могли стремиться улучшить свое положение и вовлечь вас в преступные деяния под предлогом дружбы.

Дело Либона важно еще и потому, что оно демонстрирует, как в магии в политических интригах обвиняли не только женщин, но и мужчин. Например, после суда над Либоном Тиберий изгнал астрологов и магов, двое — оба мужчины — были казнены. Обвинения в магии, таким образом, могли быть направлены как против мужчин, так и против женщин. Тем не менее в большинстве зарегистрированных случаев фигурировали женщины. В печально известном деле о смерти Германика, например, были замешаны Гней Пизон, легат Сирии, и его жена Планцина, близкая подруга императрицы Ливии. Тацит описывает Планцину в терминах, характерных для дискурса о нечестивых женщинах. Он пишет, что Планцина «не держалась в границах того, что прилично для женщин, но присутствовала на учениях всадников, на занятиях когорт». Она также старалась склонить на свою сторону военных. Другими словами, согласно Тациту, она играла традиционно мужские роли. Известно, что Пизон был назначен Тиберием на должность легата Сирии (Планцина последовала за ним) якобы для того, чтобы ослабить притязания Германика, племянника Тиберия, на трон. В конце концов соперничество с Германиком приняло зловещий и роковой оборот: Пизон и Планцина якобы использовали магические средства, чтобы отстранить его от борьбы за императорскую власть. Согласно Тациту:

«Свирепую силу недуга усугубляла уверенность Германика в том, что он отравлен Пизоном; и действительно, в доме Германика не раз находили на полу и на стенах извлеченные из могил остатки человеческих трупов, начертанные на свинцовых табличках заговоры и заклятия и тут же — имя Германика, полуобгоревший прах, сочащийся гноем, и другие орудия ведовства, посредством которых, как считают, души людские препоручаются богам преисподней. И тех, кто приходил от Пизона, обвиняли в том, что они являются лишь затем, чтобы выведать, стало ли Германику хуже».

Сам Германик на исходе жизненных сил, как говорят, обвинил Пизона в своем убийстве. Подвергнутый суду общественного мнения и понимая, что его, без сомнения, ждет настоящий приговор, Пизон уладил свои дела, а затем покончил с собой. Однако, по слухам, на самом деле его убили, чтобы он не раскрыл причастность Тиберия к смерти Германика. Тем временем Планцина добилась помилования благодаря заступничеству императрицы Ливии и все больше отдалялась от судьбы своего мужа. Общество придерживалось мнения, что снадобья Планцины в дальнейшем будут применены против Агриппины, царственной вдовы Германика, и ее детей, которые, будучи правнуками Августа, являлись законными наследниками трона. Помимо Планцины и, предположительно, Ливии, в убийстве была замешана еще одна женщина. Ходили слухи, что Мартина, известная отравительница и подруга Планцины, поставляла яд, с помощью которого был убит Германик. Позже ее нашли мертвой, и утверждалось, что Пизон убил ее, чтобы она не дала против него показаний.

В этой паутине слухов, обвинений и преувеличений (разросшейся за годы, прошедшие с момента событий) прослеживается устойчивый мотив: влиятельные женщины, амбициозные сами по себе, прибегают к магии или яду в своем зловещем стремлении к власти. Хотя история Тацита, вероятно, основана на некоторых фактах (существовавших судебных процессах), его последовательное расширение сюжета и опора на слухи освещает работу магического дискурса и дискурса нечестивых женщин на нескольких уровнях: во-первых, в сенатском трибунале обвинения и приговоры (или помилования/отпущения) чаще уличают в использовании магии женщин, чем мужчин. Во-вторых, с точки зрения общественного мнения слухи одновременно питают магический дискурс и подпитываются им. В-третьих, в историческом повествовании, где с момента событий прошло почти сто лет, Тацит может опираться на известные в его время дискурсы, чтобы драматизировать прошлое. Кроме того, как историк, он использует возможность прокомментировать состояние империи и нравы императоров, приводя примеры из прошлого в качестве иллюстрации к настоящему. Поэтому его обращение к стереотипу о нечестивых женщинах, использующих магию для достижения политических амбиций, может отражать проблемы современности в той же степени, что и события первого века.

Например, Тацит использует «нечестивых женщин» и «магию» как риторические тропы для критики излишеств императорского правления, воплощенных в жестокости императриц. В нескольких историях амбициозные женщины императорского дома используют магический дискурс для разрешения «женского» соперничества. Согласно Тациту, Ливия питала такую неприязнь к своей падчерице Агриппине, что, чтобы погубить ее, начала с привлечения «к суду ее двоюродной сестры Клавдии Пульхры по обвинению, предъявленному Домицием Афром». Ее обвиняли в развращенности, прелюбодеянии, попытках отравить императора и незаконных обрядах или проклятиях. Эти обвинения были явно сфабрикованы; Тацит приводит слова Агриппины, что единственная вина Клавдии заключалась в том, что она решила остаться ее подругой, несмотря на враждебность императорского дома. Поколением позже дочь Агриппины (тоже Агриппина) использовала те же средства, чтобы устранить своих соперников. Например, она поручила кому-то выдвинуть обвинения в астрологии и магии против своей соперницы Лоллии Паулины, которая была претенденткой на брак с императором Клавдием. Позднее, в порыве, напоминающем о библейской Иезавели, «Агриппина своими кознями и ухищрениями толкала Клавдия на ничем не оправданные жестокости и с целью овладеть садами знаменитого своим богатством Статилия Тавра погубила его, найдя обвинителя в лице Тарквития Приска. Легат Тавра в бытность того проконсулом Африки, он вменял Тавру в вину, после их возвращения из провинции, отчасти лихоимство, но главным образом злонамеренные сношения с магами». Статилий Тавр предпочел покончить с собой. Она также инсценировала обвинения против Домиции Лепиды, матери Мессалины и, по слухам, прелюбодейки, что «посредством колдовских чар она пыталась извести жену принцепса». Согласно Тациту, ссора произошла из-за гордыни Домиции. Она была внучатой племянницей Августа и двоюродной племянницей Агриппины и считала свою родословную равной Агриппине, чего последняя, разумеется, снести не могла.

Существуют и другие случаи, в которых мотивы не столь очевидны, хотя знатность обвиняемого предполагает соперничество и политические интриги. Как утверждает Сайм: «Если общественность акцентирует внимание на моральных проступках, в этом можно заподозрить политический мотив». Эмилия Лепида, которая считала Суллу и Помпея своими предками, была обвинена бывшим мужем Публием Квиринием в falsum (притворстве, что у нее есть ребенок). К этому добавились обвинения в прелюбодеянии, отравлениях и консультациях с астрологами по вопросам, связанным с кесаревым домом. Судя по рассказам Тацита, Тиберий, похоже, был благосклонен к осуждению и допускал различные юридические манипуляции с этой целью. Хотя политика, стоявшая за этим делом, не вполне понятна, Лепида, похоже, имела определенное влияние среди римской знати:

«…в дни публичных игр, прервавших на время судебное разбирательство, Лепида, появившись в театре в сопровождении знатных женщин, принялась с горестными рыданиями взывать к своим предкам и к самому Помпею, чье сооружение и чьи статуи она видела пред собой, и вызвала такое к себе сострадание, что присутствовавшие, обливаясь слезами, стали осыпать Квириния угрозами и проклятиями».

По словам Тацита, толпа была тронута ее благородной родословной на фоне низкого происхождения Квириния, выдвинувшего обвинения. Кроме того, она была выбрана невестой для внука и наследника Августа — Луция Цезаря — и, следовательно, должна была стать невесткой самого Августа. Однако рабы Квириния под пытками признались, что она пыталась отравить их господина, и этого «доказательства» оказалось достаточно, чтобы решить ее судьбу.

Странный случай связан с убийством женщины ее мужем, Плавтием Сильваном, вытолкнувшим ее из окна. Он утверждал, что жена совершила самоубийство, но в ходе расследования были обнаружены следы борьбы, что свидетельствовало о причастности Сильвана. Бабка Сильвана Ургулания отправила ему клинок. Поскольку Ургулания была в дружбе с матерью императора, Ливией, все вокруг считали, что это было сделано ею по совету Тиберия. Для нас особенно интересно, что в убийстве Апронии попытались обвинить первую жену Сильвана, Нумантину, которая якобы свела бывшего мужа с ума с помощью заклинаний и зелий. Этот случай позволяет предположить, что магический дискурс, связывающий вожделение женщин и их желание управлять мужчинами с помощью магии, способствовал обвинению. Нумантина была оправдана.

Случаи, когда обвинения не выглядят явно сфабрикованными, а политические мотивы не столь очевидны, позволяют предположить, что, возможно, эти мужчины и женщины на самом деле совершили то, в чем их обвиняют. Люди, несомненно, практиковали ритуалы, которые древние авторы считали магическими, также есть свидетельства, что некоторые женщины использовали заклинания, что приписывалось им в литературе или в зале суда. Но, как я писала выше, особенности римского стереотипа позволяют предположить, что на его формирование повлияли более серьезные идеологические факторы. Энтони Маршалл утверждает, что заметное присутствие женщин на сенаторских процессах говорит об их политическом влиянии. Они не просто пассивные наблюдательницы политических интриг или верные сторонницы своих отцов и мужей. Скорее они действуют независимо друг от друга для достижения своих целей или амбиций. Если так, то это говорит о том, что ни один из случаев преследования магии не обходится без политической подоплеки.

Использование магического дискурса в политических обвинениях и пропаганде наиболее ярко проявляется в случае Клеопатры. Во время гражданской войны между Октавианом (будущим Августом) и Антонием, Октавиан позиционировал себя как «защитник» Рима, используя ксенофобскую пропаганду против Антония, который был в союзе с Клеопатрой, печально известной царицей Египта. Пропагандистская машина Октавиана быстро превратила его собственное стремление к победе над уважаемым и любимым римским полководцем и аристократом в войну против «восточной» царицы Клеопатры, якобы стремившейся к разрушению Рима и гибели империи. Это обвинение было лишь тонко завуалированным предлогом, чтобы устранить политического соперника: очень популярного полководца, правую руку Юлия Цезаря, пока тот был жив, и главное препятствие на пути Октавиана к власти. После битвы при Акции, в которой Клеопатра и Антоний понесли огромные потери, что привело к их поражению и в дальнейшем — к самоубийству, Октавиан отпраздновал триумф, как будто выиграл войну против суверенного государства. Таким образом, он замаскировал захват власти под внешнюю войну, несмотря на то что воевал против римлянина. Более поздняя традиция в значительной степени приняла концепцию войны, созданную Октавианом. Клеопатра изображалась не только как опасный враг и чужеземка, но и ведьма, нечестивая женщина. Плутарх, например, предполагает, что Клеопатра использовала pharmaka и goēteia, чтобы соблазнить Антония и манипулировать им. Хотя неясно, использовался ли магический дискурс во времена Августа, чтобы очернить Клеопатру, ее образ как соблазнительной и манипулирующей колдуньи, несомненно, ко второму веку вошел в народное представление о ней. Этот образ сохранился до наших дней, что свидетельствует об эффективности магического дискурса для демонизации сильных и независимых женщин, а также мужчин, которые с ними связаны.