Женщины не нужны

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Тоидзуми Ёнэко. Сирень и война. Владивосток: Игра слов, 2026. Содержание

С середины апреля ветра с далеких гор, вершины которых оставались еще в снегу, наполнились дыханием весны. Весна здесь самое лучшее время года: солнце загорается, словно сгусток надежды; река течет, создавая приятный ритм, и вселяет веру в лучший день. Хотя в нынешней ситуации заключения не получалось ждать счастья с каждым приходом весны. Но независимо от человека природа повторяет свой круговорот, какие бы огромные перемены ни происходили в мире. Для нас приближение весны означало, что мы все-таки перезимовали. Больные, которые выходили на теплое солнышко во внутренний двор, швыряли на землю зимнюю одежду и рыдали во весь голос, обратившись к небу. Наверное, от восторга и радости, что удалось выжить и встретить весну. Если даже продолжаются страдания, сам факт того, что ты живешь, — уже наивысшая радость.

Я была закалена как человек, чья семья непрерывно разрушалась бурными волнами тяжелых испытаний, следовавших одно за другим. Чувствую, что меня еще будет подбрасывать, как кораблик в бурю, пока мы дойдем до мирной жизни, но я должна справляться с волнами и двигаться вперед. Стать сильной женщиной, матерью четверых детей, бесстрашным человеком. Не доверяя никому, каждый шаг — самостоятельно. Как маленький вяз в больничном саду мужественно пережидает холода, а потом выпускает зеленые листочки. Стоишь, греешься на солнышке — и начинают снова теплиться угасшие было огоньки надежды.

Дети радостно носились по двору. Только Акэми стояла рядом со мной и смотрела, как бегают трое ее братьев. На окраине сада советский постовой играл на аккордеоне популярную мелодию «Далеко, далеко, где кочуют туманы». Несколько больных и медсестер слушали песню, слов которой я толком и не помню. Осталось ощущение, что она была красива и полна ностальгии — песня солдат, сражающихся далеко от дома. Я очень любила русские народные песни и народные танцы, и присоединилась бы к ним, и спела бы вместе, но было кое-что поважнее песен.

На расстоянии 500–600 метров от больницы находился лагерь № 28, где содержались только солдаты. Из больницы его хорошо было видно, потому что на пути к нему пролегало лишь поле с сорняками.

С самого утра в лагере было оживленно. Несколько взводов, покинув территорию, следовали в сторону улицы Томон. С тяжелой поклажей на спине японские военнослужащие, по всей видимости, отправлялись в дальнюю дорогу. Солдаты нашего лагеря, которые забирали на складе при 28-м лагере продукты для столовой, подтвердили, что военнопленных перенаправляют в другое место. «А куда? Не домой ли?» — поинтересовалась я. Вряд ли, сомневались они, по мрачному выражению лиц солдат и тяжелой походке можно предположить, что это движение не домой.

У меня было ощущение, что и нам не миновать дурных вестей. Сотрудники больницы успокаивали: здесь только больные, какие могут быть новости для них? Предчувствие меня не обмануло. Когда последний отряд вышел за ворота, два крупногабаритных грузовика развернулись в сторону больницы. Я подумала, что они направляются в 646-ю часть (там был лагерь для офицеров), но одна из машин двигалась в нашу сторону и остановилась прямо у ворот. В кузове грузовика находились главный военный врач и солдат из санитарной части 28-го лагеря. Вместе с начальником общего отдела мы вышли на крыльцо больницы. Из кабины грузовика выскочил громкоголосый заместитель.

— Мадам Тоидзуми! Переведите, что я сейчас зачитаю список, в котором перечислены шесть человек. Им необходимо приготовиться к отъезду. На сборы один час.

Я перевела его слова начальнику общего отдела, затем заместитель назвал фамилии. Среди шестерых названных — два военных врача, фармацевт и три солдата из санитарной части. Советская сторона их ценила как «высококлассных специалистов»: прозвучали имена профессора, лечащего врача Анастасии, и сержанта Адзумы из общего отдела. В неизвестном направлении отбыло столько солдат — неудивительно, что требуется медицинский персонал.

Внезапный приказ у всех вызвал испуг. В больнице поднялся шум. Отправляющиеся, остающиеся… Кому из них быстрее улыбнется счастье вернуться домой, трудно и предположить. Женщина, у которой забирали мужа, плакала и просила меня убедить советского офицера: пусть ее отправят вместе с мужем. Заместитель — это человек, который передает распоряжения начальника лагеря. Не его уровень принимать решения, но я попробовала обратиться с просьбой. «Женщины не нужны», — наотрез отказал он. Хотя они и рыдали, я завидовала этим людям, у которых есть мгновения погрустить о разлуке. От моего мужа давно нет вестей: восемь месяцев как его местонахождение неясно. Неизвестно даже, жив ли он.

Внезапно меня окликнул Адзума. Он холостой, поэтому ничто не препятствовало его быстрым сборам. Он, как всегда, улыбался.

— Меня направляют в качестве охранника профессора Сигэфуку.
Вам, Тоидзуми-сан, я благодарен за многое. Передавайте приветы вашим милым детям. Помолюсь за вас, чтобы вы вместе с детьми вернулись в Японию, — поклонился он.

Голову стянуло, как обручем. Как долго я здесь, в больнице? С Адзумой мы с самого начала переселения сюда дружно работали в общем отделе.

— И вы будьте здоровы. Желаю вам целым и невредимым вернуться в Японию.

Грузовик тронулся. Мы махали вслед, пока он не скрылся. Внезапно кто-то тронул меня за плечо, я оглянулась — рядом стояла Ирма.

— Все они едут в Советский Союз. И мы сможем наконец-то вернуться домой. Я очень рада, — сказала она.

Вот оно что. Происходит все так, как я и предполагала. Среди советских военных бродил слух, что близится их отъезд из Маньчжурии. Говорили и другое: планируется отправка японских военнопленных как рабочей силы для восстановления разрушенной войной Советской страны. Это трагедия народа, проигравшего войну.

В апреле можно уже не пользоваться буржуйкой, но привычка — стойкая вещь, и, пусть нет нужды в тепле, все садятся вокруг и общаются. Я зашла в общий отдел, приложила ладони к печке, пытаясь согреться, но поймала себя на мысли: буржуйка ведь не греет, и со смехом убрала руки. И на всех лицах появились улыбки.

— Не забуду я буржуйку. Не знаю, кто ее придумал, но огромная
благодарность ему, — сказала Ирма.

Открылась дверь, в кабинет вошли начальник лагеря Лебедев и его заместитель. Увидев меня и Ирму, улыбнулись. Некоторое время я не встречалась с полковником, вид у него был жизнерадостный. Несколько минут он стоял рядом со мной и Ирмой и шутил. Общение прервал японский главный врач, официально всех приветствуя.

— Мне придется занять ваш кабинет, — сказал ему полковник Лебедев и, не дожидаясь ответа, повернулся ко мне. — Мадам Тоидзуми! Есть разговор! Пожалуйста, пройдите.

Присутствовавшие с волнением на лицах переглянулись, я похолодела. Ирма проводила меня загадочной улыбкой. Вслед за начальником лагеря и его заместителем я вошла в кабинет главного врача.

— Мадам Тоидзуми, вы послезавтра отправляетесь во Владивосток.

Неожиданная фраза меня огорошила, я не поверила своим ушам. 

— Вы поняли, мадам Тоидзуми? Вы едете во Владивосток, — повторил заместитель. — Похоже, вы удивлены, что без всякого вступления я сразу озвучил предмет разговора. Наше главное управление через несколько дней сворачивает здесь свою деятельность. Дела принимает Восьмая китайская коммунистическая армия, поэтому специальность переводчика на русский язык здесь не будет востребована. А вот во Владивостоке вашим соотечественникам необходим переводчик. По поводу вашего труда в Маньчжурии выражаем глубокую благодарность.

— Я ничего не сделала такого, чтобы меня благодарить, обычная работа переводчика.

— Нет, без вас ничего бы не получилось. Итак, отъезд послезавтра, вам выделен грузовик. Два советских офицера будут охранять вас и ваших детей.

— То есть я буду отдельно от военных врачей, с которыми была здесь? — уточнила я.

— Они ранним утром уезжают из Яньцзи. Вы не военнопленная, поэтому мы не можем направить вас одним ходом.

Одна-одинешенька, вместе с детьми… Да, дорога будет непростой.

— Мне во что бы то ни стало нужно ехать?

— Мадам Тоидзуми, решайтесь. У вас там будут льготы. В отличие от Маньчжурии, на нашей родине, в России, переводчик получает статус старшего лейтенанта. Для себя, для ваших товарищей — решайтесь, — вновь вступил в разговор заместитель.

— Все так внезапно. Пожалуйста, дайте мне время.

— Хорошо, подождем. И как будете готовы, направляйтесь в главное управление. Мы приготовим направление и документ для въезда в СССР.

Разговор завершился. Проводив полковника Лебедева и капитана Кунгурцева, я вернулась в общий отдел. Ирма нетерпеливо поинтересовалась:

— Тебя во Владивосток направляют?

Я кивнула в ответ.

— Ты ведь согласилась, — фраза прозвучала не вопросом, а утверждением. —Владивосток практически твоя родина. И там есть важные для тебя люди, которых нельзя забывать, так ты говорила когда-то. Вот он шанс встретиться с близкими людьми и со многими студенческими друзьями!

Люди, которых нельзя забывать… В первую очередь дядя Кузьма — Кузьма Дмитриевич Серебряков. Во время моего долгого пребывания во Владивостоке он заменил мне отца. Благодаря ему я смогла учиться в русском университете и прекрасно освоила русский язык. С дядей Кузьмой я не виделась после возвращения в Японию уже больше восьми лет. Железный занавес стал преградой, переписка прекратилась. Я тревожилась за него, но ничего не могла поделать. Теперь, если поеду во Владивосток, следуя приказу начальника лагеря, то, возможно,  я с ним встречусь.

Нельзя терять такой шанс. Я решилась. Дети были согласны, они ведь так любили приключения! «Интересно, как выглядит граница? Хотелось бы поскорее ее пересечь и посмотреть», — старший Коодзи тотчас открыл учебник географии.

Известие, что я еду во Владивосток, всколыхнуло весь больничный корпус. Меня отговаривали, некоторые даже приходили в комнату и упрашивали остаться. Но моя работа здесь завершена. И сейчас нужен будет переводчик маньчжурского языка.

— У новых «властей» много проблем, к ним доверие слабое. Большинство проживающих здесь доверяют главному управлению оккупационных войск, поэтому переводчик русского языка все же нужен, — пытались удержать меня все хором.

Мое решение не изменилось. На следующее утро я посетила начальника лагеря Лебедева в главном управлении.

— Мадам Тоидзуми, я ждал вас, — встретил он меня с улыбкой и выдал направление. — Предъявите документ во время пересечения границы и когда приедете в главное управление во Владивостоке. Представлю ваших охранников: капитан Остин, военный врач, и Петя, с ним вы уже знакомы.

Добродушный военный врач средних лет и Петя поздоровались.

— Кстати, в СССР действует карточная система: чтобы у вас не было проблем, для вас все подготовлено. Только вся одежда рассчитана на солдат, детских размеров нет. Будет время, перекроите ее. Перед отъездом ранним утром получите на складе.

И тотчас обратился к военному врачу Остину:

— Прошу все исполнить согласно приказу!

Мне была приятна такая забота, даже в мелочах, со стороны полковника Лебедева. Я поняла, что сделала правильный выбор, решив отправиться во Владивосток. Останусь здесь — буду чувствовать себя одинокой, и мне не на кого будет опереться.

— Счастливого пути! До встречи во Владивостоке, если получится!

— Во Владивостоке тоже хотелось бы работать под вашим руководством. Спасибо большое, здоровья вам…

Мы расстались, пообещав встретиться. К счастью или несчастью, благодаря начальнику лагеря со мной во Владивосток был отправлен мой младший брат, но там с ним пришлось расстаться из-за карантинного режима. С полковником Лебедевым мы больше не виделись; сорока на хвосте принесла, что он не задержался на Дальнем Востоке, а уехал в Москву. Всякие советские военные встречались на моем пути; начальник лагеря полковник Лебедев был достойным офицером, с сильно развитым чувством справедливости.

Утром, получив консервы и одежду, я попросила Остина отвезти меня на кладбище женского лагеря, где покоились двое моих любимых детей.

— Мы их оставляем? Как жалко! — заплакала Акэми.

— Не оставим ни за что! Куда бы мы ни поехали, заберем их с собой, — показала я на сираки-но-хако, белую коробочку из дерева, которую прижимала к груди. — И Хироми-тян, и Масару-тян, они вот здесь, в этой коробке.

— В такой коробке они вдвоем помещаются?! Ты их заколдовала и сделала маленькими? — спросил удивленно Сатоси, наверное, он вспомнил сказку. — Давай я понесу коробку.

Может быть, он вспомнил, как нес на спине Масару, когда мы переезжали из казармы в казарму.

Глядя на рощицу из небольших табличек-надгробий, я подумала: когда мы, родители, уедем, кто будет приходить сюда и возлагать цветы? Кто будет проливать слезы? Пройдет три года, пять, десять лет… Все зарастет травой, от кладбища не останется и следа, на поле начнут выпускать домашний скот, или это станет местом прогулок для людей, совершенно не знающих о прошлых временах. А может быть, здесь построят дома. Военные люди, неважно какой смертью завершив свой путь на поле боя, скончавшись от болезни, будут упокоены в Ясукуни-дзиндзя (синтоистский храм Ясукуни). Здесь жертвы войны преданы забвению без поминовения, что прискорбно. Я остановилась посередине кладбища и сложила молитвенно руки. Слезы полились ручьем. Не от печали — от отчаяния. Я попрощалась с двумя любимыми детьми.

По пути к станции мы проезжали поселение, за которым на пустыре было много свежих кладбищ. Попросила остановить грузовик, вдруг здесь похоронен кто-либо из знакомых. Внезапно я наткнулась на табличку с именем Куда Сэцу. Ноги словно оказались гвоздями прибиты. Дрожь прошла по телу, я присела на корточки возле могилы. Всплыло в памяти ее заплаканное лицо при расставании. Неправда! Не верю. Вероятно, другой человек с такой же фамилией и именем. Она была на порядок крепче многих, и, даже заразившись сыпным тифом и находясь в ужасной атмосфере женского лагеря, не сдавалась. Я отказывалась верить. Попрощавшись со мной, Куда Сэцу-сан отправилась в бывшую тюрьму Яньцзи, куда распределили группу женщин. Я даже не знала, где находится эта тюрьма. Восемь лет я прожила в Яньцзи, но настолько была занята воспитанием детей, что времени на знакомство с городом не находилось.

Пройдут годы, но в моем сердце останется именно такой город Яньцзи — кладбище с тополями, высокий кирпичный забор вокруг, река Фурухато, епархия и женский лагерь, больница.… Пожалуй, все. Не будь войны, с этим городом не пришлось бы так горестно расставаться.

Прощай, Яньцзи! Город, где похоронена часть меня. Прощай, Яньцзи, в котором покоятся вечным сном двое моих любимых детей. Мои двое детей станут землей Яньцзи. В конце концов, на этой земле вырастет пять злаков. Может возвысится здание и станет счастливым местом для горожан. И если здесь будет радостная жизнь маньчжуров, прекрасно! Так и надо. Если, в конце концов, Япония и Китай будут связаны истинной дружбой, прах моих детей станет фундаментом, основой для этого. Их смерть не пройдет даром! Я бы хотела, чтобы не прошла даром.