© Горький Медиа, 2025
20 ноября 2026

Жемчужной болезни доктор

Фрагмент книги Валерия Шубинского «Братья Зданевичи»

Литератор Илья Зданевич, в России стоявший у истоков футуризма, после революции оказался в Париже, где впоследствии прославился под именем Ильязд. В первые годы после эмиграции он стремился отстоять национальную самобытность русской авангардной поэзии, противопоставляя ее итальянскому футуризму и французскому дадаизму, и для этого прибегал к различным формам выразительности, включая публичные лекции. Читайте об этом в отрывке из книги Валерия Шубинского «Братья Зданевичи. Непохожие жизни двух авангардистов».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Валерий Шубинский. Братья Зданевичи. Непохожие жизни двух авангардистов. М.: Тропы, Эксмо, 2027. Содержание

В Париже Илья останавливается у Ларионова и Гончаровой, которые сразу же вводят его в высшие круги парижской богемы — в частности, знакомят с Пикассо. Но, может быть, даже важнее оказалось знакомство с Робером и Соней Делоне. Робер Делоне был одним из основоположников абстрактной живописи — в изводе, вероятно, наиболее близком именно к итальянскому футуризму; впрочем, Делоне видел в абстракции скорее один из методов исследования цвета и движения («движения цвета в свете», используя его формулировку), а не радикально новую, мистически окрашенную форму существования искусства, как Кандинский, Малевич или Мондриан. Он был в каком-то смысле эклектиком, то есть «всёком». Его жена Соня Терк-Делоне (до замужества София Ильинична Штерн, одесситка) тоже была значительным живописцем, но, что чрезвычайно важно, также выдающимся дизайнером одежды, театральным декоратором и книжным иллюстратором. Симультанизм супругов Делоне, основанный на цветовом и пространственном соотношении геометрических фигур, оказался неоценимым в дизайне одежды, и Соня охотно привлекала к работе оказавшихся в Париже и нуждавшихся в заработке соотечественников.

Русских в Париже в конце 1921-го было еще немного. Собственно белогвардейская эмиграция только начала перебираться в Европу и сперва в основном оседала в побежденной, разоренной и оттого дешевой Германии. Туда же устремлялись интеллектуалы, выезжавшие в 1921–1923 годы по липовым командировкам Наркомпроса или высланные с «философским пароходом». На короткое время Берлин стал центром русской культуры и книгоиздательства вне страны; лишь несколько лет спустя этот центр переместился в Париж. Но Илья Зданевич появился в Париже в числе первых. Его горячо рекомендовали Ларионов и Гончарова, вообще щедрые в этом отношении. К примеру, четырьмя годами раньше они опекали в Париже чужого, казалось бы, им по культурному генезису Гумилева и всячески помогали ему найти службу и применение себе во французской столице; а уж Илья Зданевич был их старым другом. Неудивительно, что уже в январе 1922 года он стал сотрудником Делоне — сперва по полиграфической части, но вскоре и в области дизайна одежды. Так отчасти решилась проблема заработка, которой он больше всего опасался в Париже. Но дело было не только в деньгах. Уже в 1922 году Зданевич проявляет свой совершенно нераскрытый к тому времени талант. Созданное по модели Делоне платье Веры Судейкиной (знакомой по Тифлису!) он украшает орнаментом из букв кириллицы и латиницы, складывающихся в следующее стихотворение:

КУКУ РОНЬ
СЕРП УКЛОНЬ
ВИДМИВАТА РУКА АРУКА ВБАКА
РАКСНА ВЫСАКА
НИТРОНЬ
ЮВИРУ
ДИЕИРУ
МИДВИНЮ НАКАЛДУ ПУЕЛАРЮ ДИВЧАРУ
ВИРИНША
КАНИШЬ СОВЬЮ ДИВУША

ГАРБАЧАТ
ЗАВОЛЧАЙ ДАКАС
КОЛИЦА ГЛАС
ВЕРВИРИ МАЧАТ
СНИРЬВА
ЖУРЬВА
КРУЖЫРЬВА
КВАЧАТ
КВАКВА ЖЫНИХВА КУДРЯВА ГАЛАВА

НО РАДУНЬ ЗАСМЕЙКИНУ
ДАЖЫТ НОНЬ
ВЫЗБИТ СУРОНЬ
ЛАПАРЬ ЗМЕЙКИНУ
КРЕПАЙ МАЛЕВАН
ВЕРУВИМЬ КРОВАН
ЛЕШКОНЬ НИУРОНЬ АБАРОНЬ НИТРОНЬ
ВЕРУ СУДЕЙКИНУ

Важнейшим оказывается для Зданевича знакомство с дадаистами. Если Маринетти был для него мэтром, на статус «полномочного представителя» которого он претендовал, но против которого начал бунт (вместе со всем русским футуризмом), то сейчас перед ним оказались западные сверстники, которые шли по тому же пути. Дадаизм зародился накануне войны и процвел в ее дни. Что такое «дада»? Как сказано было в манифесте дадаистов (1918): «На языке негритянского племени кру, оно означает хвост священной коровы, в некоторых областях Италии так называют мать, это может быть обозначением детской деревянной лошадки, кормилицы, удвоенным утверждением в русском и румынском языках. Это могло быть и воспроизведением бессвязного младенческого лепета. Во всяком случае — нечто совершенно бессмысленное, что отныне и стало самым удачным названием для всего течения». Если Зданевич был «всёком», то дадаисты — «ничегоками» (именно так назывались их русские подражатели во главе с Рюриком Роком); их алогизм и нигилизм был в большей мере плодом веселого отчаяния, чем миропреобразовательных амбиций, — и в этом смысле в русской культуре они скорее перекликались с будущими обэриутами. Но в любом случае встреча с ними стала для Зданевича важной. Тристан Тцара (Сами Розеншток), еврей из Румынии, живший в Швейцарии (где он, между прочим, был постоянным партнером по шахматам некоего Владимира Ульянова, российского политэмигранта) и франкоязычный писатель, был таким же, как Зданевич, человеком из «провинции» со сложной самоидентификацией.

Сам Зданевич как «русский дадаист» заявил о себе в Париже с выходом в начале 1923 года последней и самой радикальной из своих заумных пьес — «лидантЮ фАрам». Но уже в конце 1921 года он выступает в привычной для себя роли скандального лектора и идеолога. 28 ноября, то есть через считаные недели после приезда в Париж, он читает в студии Олениной-д’Альгейм доклад на французском языке «Новейшие течения в русской поэзии». Как считают исследователи, доклад был переведен на (не очень грамотный) французский тифлисским другом Зданевича, сыном управляющего Тифлисским коммерческим банком и основателя Высших курсов кавказоведения Михаила Ивановича Тамамшева. В Париже Тамамшев-младший работал продавцом в магазине велосипедов. Салон певицы Марии Алексеевны Олениной, по мужу д’Альгейм (1869–1970), был популярным местом для выступлений русских эмигрантов — от Льва Шестова до молодых поэтов. Зданевич и далее неоднократно выступал там. В числе участников вечера на афише значились Виктор Гюго и Оноре де Бальзак.

Анонс чтения доклада Ильи Зданевича «Новейшие течения в русской поэзии» в салоне Олениной — д’Альгейм, якобы с участием Гюго и Бальзака

В начале лекции Зданевич пояснил:

«На столе передо мной лежат два конверта с приглашениями на имена Виктора Гюго и Оноре Бальзака. Эти письма я написал, как только приехал сюда, и сразу же разослал их по адресам памятников… Я был уверен, что они придут, поэтому и включил их имена в программу вечера. Однако жизнь распорядилась иначе. Работник почты, этот блюститель нынешней казенщины, вернул мне письма, поскольку адреса не соответствовали почтовому регламенту. Пересылка оказалась невозможной, почтальон адресатов не нашел, и мне приходится считаться с этим неслыханным обстоятельством…

Пожалуй, пора раскрыть все скобки истории и сказать, что почтовый служащий — это обыденность, проза, здравомыслие. А я ведь поэт, вот и поступил соответствующим образом. Приглашение, отправленное на адрес памятника, и есть поэзия: в первую очередь потому, что человек здравомыслящий видит здесь недоразумение, ошибку. Но если бы не ошибка, то не было бы ничего, даже вселенной бы не существовало».

Дальше — разговор об искусстве вообще.

«Существуют два языка: практический и поэтический, и оба языка живут по своим, диаметрально противоположным законам. Такова основная концепция новых изысканий в русской поэзии: древнее представление о языке богов, о священном и колдовском наречии. Слова — вот что выбивает двери в неизведанное, разрушает города и возводит горы. Непонятные и причудливые слова. Вам же наверняка известно положение Тридентского собора, в соответствии с которым богослужения должны были совершаться исключительно на латыни именно потому, что она непонятна. Это знаменитое „Credo quia absurdum“ и есть отправная точка поэзии».

Все так. Но с этими словами согласились бы и Блок, и Мандельштам. Однако для Зданевича этих поэтов в данном случае не существует. Разговор о «новейших течениях русской поэзии» он начинает с Хлебникова и «Гилеи», чтобы перейти к своим петербургским и парижским друзьям:

«Художник Ларионов сыграл, именно как художник, значительную роль в становлении новых школ. К началу 1912 года у нас уже вышло немало изданий с иллюстрациями Ларионова и Гончаровой и была досконально разработана поэтическая система, тогда как в Европе Маринетти еще только подступался к этой задаче. Пока Маринетти готовился к пропаганде так называемых „слов на свободе“ или „беспроволочного воображения“, в России уже вошло в обиход „смещение“, а от синтаксиса в языке ничего не осталось».

Далее он бегло упоминает эгофутуризм и «Центрифугу», чтобы ожидаемо перейти к саморекламе:

«Весной 1913 года принцип, который впервые сформулировал именно я, — тезис об эстетическом превосходстве ботинка над Венерой Милосской, — послужил началом для целой череды массовых и бурных художественных собраний и встреч, увеличивая число сторонников новых школ. Если бы я решил перечислить здесь поэтов, которые с нами сотрудничали, мне пришлось бы назвать как минимум сотню имен, достойных внимания…»

Дальше и до конца лекции речь идет о «41°» и «зауми», языковом «сдвиге», теориях Терентьева на сей счет. Здесь важны не столько сами эти идеи, столь же радикальные, сколь и наивные, а та мотивировка, к которой Зданевич прибегает:

«Практический язык перевести можно, а перевод поэзии — заведомо провальная и глупая затея. Такая трактовка поэзии привела нашу школу к тем же выводам, каких достигла в Германии школа Фрейда. А это в свою очередь роднит поэзию со снами, бредом, исступлением, детским лепетом и заиканием. Поэтический язык рождается из тех же фонетических ассоциаций. И следовательно, — в пику „научной поэзии“, урбанизму и футуризму — поэзия воспринимается как болезнь, как судороги человеческого существования. <…>

Еще Лермонтов писал, досадуя на поэзию зрительных и мысленных образов: «Есть речи — значенье // Темно иль ничтожно, // Но им без волненья // Внимать невозможно». Он же был первым, кто проявил интерес к фактуре слова: «Я без ума от влажных рифм — как, например, на ю». Тютчева, видевшего в поэзии средство выражения самых глубоких чувств и переживаний, тоже не мог не разочаровать логический язык. В знаменитом «Silentium!» поэт говорит: «…Другому как понять тебя? // Поймет ли он, чем ты живешь? // Мысль изреченная есть ложь», а Фет с горечью восклицает: «О если б без слова // Сказаться душой было можно!“»

Отрицание футуризма и урбанизма (то есть спор с собой восьмилетней давности), апелляция к Фрейду и русским классикам — все это само по себе было необычно и предвещало новый поворот в творчестве писателя.

Не менее важно другое: в этой лекции Зданевич провозглашает создание «Университета 41°», в котором он намеревался прочитать курс лекций уже на русском языке. По оставшимся в рукописи планам, «Университет» должен был в самом деле повторять структуру учебных заведений и включать «семинарий, посвященный теории поэтической деформации», «семинарий по истории поэзии» и так далее.

Пока он, впрочем, читает вторую лекцию по-французски под названием «LE DEGRÉ 41 SINAPISÉ», что переводится как «Горчичный 41 градус», в Академии медицины 22 февраля 1922 года. Лекция начинается так:

«Mesdames et messieurs, благодаря вас за честь быть выслушанным уважаемым вашим собранием, я имею целью вас ознакомить с теми способами лечения жемчужной болезни животных и человека, которые были открыты в течение последних пятнадцати лет, и после многократных проверок и опытов с успехом применяются теперь в лечебницах и клиниках Компании „Сорок первого градуса“. Будучи одним из авторов этих способов и постоянным сотрудником докторов А. Крученых, И. Терентьева, В. Хлебникова, с которыми я и разделяю эти открытия, я предполагаю доставить этим открытиям известность и обращаю на них все внимание врачей двух светов, так как животное царство страдает от жемчужной болезни, а наука до сих пор бессильна была с нею бороться».

Блестящий оратор (не сравнить с выступлениями «всёческой» эпохи!), Зданевич изысканно стилизует свою речь под медицинский трактат:

«Жемчужная болезнь, проявляющаяся в виде твердых зерен в складках организма живого языка (langage vivant), переживает две стадии, сперва доброкачественную, позже злокачественную…

Последний факт объясняется тем, что организмы живого языка высших классов животных, в особенности же человека, являются организмами перерожденными и сохранившими только неискоренимые следы своего происхождения. Об этой первоначальной их форме мы можем скорее догадываться, изучая языки животных. Звуковые клетки, их составляющие, являются чаще эхом эмоциональных состояний животного и, будучи разрядами, бесцельны по своей природе. Но по мере перехода от низших к высшим ступеням животного царства мы наталкиваемся на простейшую спецификацию этих клеток, делающую их пригодными для разговора. А тут-то и начинается процесс перерождения языка из бесцельного в целесообразный, отражающий внутреннюю замену составляющих его веществ одних другими, хотя у всех животных целевая сторона лишь сопутствует причинной и всегда второстепенна. Между тем человеческий языковой организм не только прежде всего целесообразен, но и все семасиологические возможности звуковых клеток заменены в нем одной способностью — быть носителями мыслительных частиц…»

Довольно трудно понять, что именно имеет в виду Зданевич под «жемчугом» (он не приводит примеров), но он очевидным образом противопоставляет свою и своих друзей, в которые он широким жестом для убедительности зачисляет и Хлебникова, практику итальянскому футуризму и французскому дадаизму. Эта практика — разложение «живого языка» на базовые элементы, создающие правильную среду для формирования и отпадания «жемчужных зерен» (очевидно — вторичной, эстетизированной речи). Сохранился русский текст речи; на французский она была переведена знакомой Зданевича Ольгой Джорджадзе.

Об открытии «Университета» было объявлено 16 апреля в кафе Caméléon. Зданевич прочитал пьесу «згА Якабы» и доклад по-русски с эпатирующим названием «Дом на говне» (на афише пришлось прибегнуть к отточию).

Материалы нашего сайта не предназначены для лиц моложе 18 лет

Пожалуйста, подтвердите свое совершеннолетие

Подтверждаю, мне есть 18 лет

© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.