Жаловалное слово к князцам, мурзам и лучшим людям

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Безопасность Российской империи: проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках / Коллективная монография под ред. И. Иванова, Н. Катцера, К. Дитце; перевод с немецкого С. А. Медведева, Д. А. Сдвижкова. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

Исторические судьбы нерусских народов Сибири вплетаются в широкий контекст формирования Российской империи, интегрировавшей на восточном и юго-восточном направлениях не только территории за Уралом, но и Среднее и Нижнее Поволжье, Кавказ, Закавказье и Среднюю Азию. Московское царство XVI–XVII веков превращалось в полиэтничную/«многонародную» державу. Усложняющаяся политическая география находила соответствующее отражение в царском титуле. В факте номинального (титулатурного и административного) сохранения потерявших свою независимость Казанского, Астраханского и Сибирского ханств/царств В. В. Трепавлов видит специфический способ интеграции неславянских народов в число подданных посредством использования привычных для них институтов власти. После подчинения татарских династов ханом стал считаться московский царь, а их бывшие владения превращались в «послушные» части России. Валери Кивельсон называет такой способ строительства империи «агломератным», обращая особое внимание на предоставление этим «землям» определенной степени автономности и неприкосновенности или воображение такой автономии, если ее не существовало. Поддержание различий подчиненных народов без гомогенизации и ассимиляции было, по ее мнению, специфическим способом построения и легитимизации «Московской империи». В свою очередь, отмечу, что Русское государство прирастало как новыми пространствами и населяющими их людьми, так и соответствующими социальными и административными формами и институтами, которые приходилось совершенствовать или вырабатывать заново. На этом этапе в структуре приказной системы учреждались новые органы центрального управления с областной компетенцией — Казанский и Сибирский приказы, получила развитие и окончательно сложилась система воеводского уездного управления, возникла разношерстная по составу категория «ясачных людей / ясачных иноземцев», на основе прежних «сотен», «княжеств», «улусов» формировались ясачные волости.

Характерной особенностью политики в отношении нерусских народов на протяжении XVI–XVIII столетий, по мнению В. А. Тишкова и В. В. Трепавлова, был этатизм, и осуществлялся он «в целях обеспечения государственной безопасности — как внутренней, так и внешней». При этом не конкретизируется, ответом на какие экзистенциальные угрозы являлась эта политика, обращается внимание лишь на радикальные перемены в ней при Петре I, связанные с необходимостью мобилизации ресурсов в ходе Северной войны, когда «административное и экономическое освоение окраин начало обретать более интенсивные формы». Несколько ранее, в обобщающей монографии, посвященной историческому феномену Российской империи, ее авторами было подчеркнуто, что само территориальное расширение для России являлось не только закономерным явлением, но и «непременным условием самого ее выживания». Эта экспансия стала средством обезопасить «жизненно важные, наиболее заселенные районы» от опустошительных набегов и способом продвижения к морским коммуникациям и плодородным землям. При таком подходе логично предположить, что одной из задач политики в отношении нерусских народов в деле «обеспечения государственной безопасности» было снижение издержек/рисков при завоевании и колонизации новых территорий и подчинении проживавшего там населения. Безусловно, это лишь самая общая формулировка того, что может представлять интерес в рамках security studies применительно к истории инкорпорации индигенных этносоциумов в царской/императорской России. Выявляется ряд более частных вопросов и аспектов, которые не стали пока предметом специального изучения с этих методологических позиций. В фокусе нашего внимания будет то, как в рассматриваемый период, в законодательных актах и текущем делопроизводстве, при принятии решений и в управленческой практике смещались акценты в политизации так называемого инородческого вопроса, как он становился предметом особой заботы государства, кто или что выступало при этом референтным объектом секьюритизации.

Принимая во внимание как отсутствие работ, которые бы в таком методологическом ключе рассматривали российскую политику в отношении народов Сибири, так и тот факт, что изменения в политике и практике управления индигенным населением до второй половины XVIII века были малозаметными и постепенными, представляется целесообразным расширить хронологические рамки исследования и дать краткую характеристику периода, предшествовавшего реформам конца XVIII — первой четверти XIX столетия. Это позволит четче уяснить качество произошедших перемен и в дискурсивных практиках, и в институциональной сфере.

Особенностью организации управления автохтонным населением Сибири был синтез традиционных потестарных начал и новых привнесенных государством элементов. Осуществлялась их взаимная адаптация и трансформация, в результате чего постепенно складывалась властно-административная и правовая инфраструктура, определившая местную специфику того особого режима, который принято называть системой косвенного (туземного) управления (indirect rule, native administration). Во второй половине XVIII — первой трети XIX века произошли важные изменения, связанные с ее институциональным насыщением. Существенная роль в этом принадлежала I ясачной реформе, административным преобразованиям 1780–1790-х и 1803–1805 годов, реализации «Устава об управлении инородцев» и сопутствующих ему законодательных актов 1822 года. Среди ключевых задач, которые решались в этот период государством в отношении сибирских народов, наряду с обеспечением их лояльности царской власти и полноты сбора ясака, особое значение приобрели вопросы учета и классификации индигенного населения, фиксации юридических обычаев и определения правового статуса «инородцев» в рамках формирующейся сословной системы. С одной стороны, это закрепляло особое положение данной социальной категории, с другой — намечало пути дальнейшей интеграции приписанных к ней автохтонов в общеимперские структуры.

Учитывая важную роль в соответствующих процессах имперских агентов и экспертов (в первую очередь чиновников различного ранга и положения), целесообразно обратить особое внимание на их субъективные оценки, мнения, суждения, которые находили отражение в деловой переписке, проектах и предложениях, публицистических очерках, различного рода описаниях, составленных по результатам служебных поездок и/или на основе обобщения и анализа имевшихся тогда статистических данных. Эти материалы дают возможность посмотреть на ситуацию глазами современников и перенести акцент, как верно было замечено А. В. Ремневым, «с управления в Сибири на управление Сибирью».

«Сибирь — государство дальнее…»

До начала XVIII века основными нормативными актами, определявшими политику в отношении народов Сибири и специфику их положения как особой категории подданных, были наказы воеводам. С 1599 года в эти наказы в качестве отдельной статьи включалось так называемое государево жаловалное слово — прямое обращение монарха к представителям разных социальных групп автохтонного населения (служилым и юртовским татарам, ясачным людям). В ней содержалось напоминание о необходимости соблюдения ими ранее данной присяги-шерти на верность: чтобы «служили и прямили во всем по своей шерти, на чем они великому государю шерть дали», в том числе упреждали своих соплеменников от «воровства и шатости» и «всякого лихого умышления», а в случае таковых происшествий извещали об этом местные власти. В свою очередь, царь жаловал «мурз, князей и уездных ясачных людей», чтобы они «жили во всем в покое и в тишине безо всякого сумнения, и промыслы всякие промышляли», обещал им заступничество от произвола русских служилых чинов и иных людей. Уже в этой формуле прослеживается модель, в соответствии с которой в формирующейся империи выстраивается управление населением ее окраин через отношения взаимного обмена (reciprocity). В интерпретации В. Кивельсон и Р. Суни это «метафора „взаимности“», которая трактуется как обоюдные уступки власти и подданных. На начальных этапах русского присвоения и освоения региона такие реципрокные и иерархические отношения зачастую реализовывались на основе дарообмена. Так, после торжественного оглашения «жаловалного слова» воеводам предписывалось напоить и накормить присутствовавших при этом представителей местной элиты — князцов, мурз и лучших людей. Повсеместной практикой в Сибири конца XVI — начала XVIII века были так называемые поминки — полудобровольные приношения на «государево имя», которые ясачные люди вносили ценным мехом наряду с обязательной данью-ясаком. Подобные подношения могли также сопровождать челобитье по какому-либо значимому поводу, например по случаю избрания волостным «мурзой» или «князцом». «Поминки» с полным основанием можно рассматривать в качестве своеобразного дара/отдарка. Источники содержат многочисленные свидетельства об ответном со стороны государства угощении туземцев вином и пивом, выдаче им хлеба и «меновых русских товаров», одаривании разноцветным бисером, оловом, изделиями из металла после сдачи ясака и «поминков».

Следует отметить сложность ситуации, складывавшейся для русских в Сибири до начала XVIII века даже в районах первоначального освоения. На этот период пришлись попытки Кучума и затем некоторых его потомков восстановить Сибирское ханство, охватившая страну Смута, «шатость и измены» туземной элиты самоедов, остяков и вогулов, частые набеги со стороны степных кочевников. Царское правительство и воеводы на местах в связи с этим предпринимали не только оперативные (непосредственная реакция на возмущения, нападения и осады), но и превентивные меры. Они выражались как в строительстве новых крепостей и усилении гарнизонов, так и в требовании к русским служилым и посадским людям, пашенным крестьянам «проведывать и объявлять» о «шатости в татарах, и в остяках, и во всяких сибирских людях», в запретах продавать местным ясачным и неясачным «иноземцам» ножи и топоры, порох, свинец, оружие и «ратные сбруи».

Свидетельством того, что Москва в XVII веке рассматривала Сибирь как край, где местные племена оставались еще непрочными под русской властью и готовы были «отложиться» от нее, служат документы и материалы дипломатической миссии Николая Спафария 1675 года. Наказом царя Алексея Михайловича послу предписывалось выяснить, какие народы в Сибири до границ Китайского государства обитают «и которые князьки особые живут, и Великому Государю они послушны ли», и есть ли такие, которые «Государю и непослушны», и не находятся ли они от кого-то еще в зависимости. Особенность положения сибирских территорий в составе России к концу XVII века была вполне определенно выражена в именном указе царей Ивана и Петра Алексеевичей сибирскому и тобольскому митрополиту Павлу от 5 апреля 1685 года: «Сибирь государство дальнее и состоит меж бусурманских и иных вер многих земель».

Специфика правового статуса «ясачных государевых людей» нашла свое отражение в применении к ним вплоть до середины XVIII века собирательно-обобщающего термина «иноземцы» часто в паре с уточняющими определениями: «ясачные иноземцы», «сибирские иноземцы». Этим подчеркивалась религиозная и культурная инаковость сибирских автохтонов, незавершенность процесса их превращения в полноправных подданных. Немногочисленные новокрещеные из числа туземных «иноверцев», принявшие в конце XVI — начале XVII века православие, как правило, преодолевали этот «иноземческий» статус. Они исключались из ясачного обложения и либо верстались в число служилых людей «в стрельцы и казаки», либо находились на положении холопов у русских, что открывало путь к быстрой ассимиляции в новой социальной среде. Представители «жалованной» этнической элиты, принимая крещение, оставались во главе своих волостей. Замечу, что такие волостные «князцы» и до крещения не состояли в ясачном окладе, что являлось их особой привилегией. Вступление местных вождей в число приверженцев православной церкви укрепляло легитимность русского присутствия в отдаленной «государевой вотчине» и повышало доверие к этим представителям туземной элиты, хотя и не служило, как показала практика, гарантией их безусловной верности «Белому царю».

Правило, согласно которому крещение означало смену социально-правового статуса и фактически превращало «ясачного иноземца» в «русского», сохранялось в Сибири до периода массовой христианизации, начало которой принято связывать с известными указами Петра I 1701, 1710 и 1714 годов и активной миссионерской деятельностью сибирского и тобольского митрополита Филофея (Лещинского).