Запретная мужиковская правда

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сергей Шаргунов. Зачем я здесь. М.: Редакция Елены Шубиной, 2026

История Нестора

На похоронах Казакова писатель Федор Абрамов сказал, что все деревенщики вышли из «Нестора и Кира».

Казаков датировал его 1961 годом и действительно именно тогда сообщал Паустовскому: «Там у меня кулак один великолепный!»

Но напечатать рассказ было невозможно годами.

С ним после смерти Панферова он сунулся в «Октябрь». Вернули, весь в пометках. «Читали они все на разрыв, и каждый старался выразить свое гневное отношение. На полях — чуть ли не матерные слова». Увидев рукопись в таком состоянии, Казаков тоже рассердился: «Вы зачем мне, братцы, ее испортили? Что вы думаете, у меня много денег?» — и потребовал, чтобы все перепечатала заново редакционная машинистка. Перепечатала.

В дневнике ближайшего сподвижника Твардовского новомирца Владимира Лакшина за 12 сентября 1962 года упомянуто, что в редакцию приходил Казаков «разговаривать с Александром Трифоновичем по поводу северного рассказа». Конечно, речь о «Несторе и Кире», вместе с которым Казаков по солженицынскому примеру хотел обнародовать запретную мужиковскую правду. Это был именно этот рассказ, потому что Твардовский (сын и брат раскулаченных, воспевший коллективизацию) возражал Казакову: «Как ни сетуй, а у деревни пути назад нет. Худо ли, хорошо ли, но нельзя вернуться насильно ко временам доколхозным». Лакшин записал, что «Казаков заикался и спорил неумело, но искренне».

Интересно, что еще в его ранней студенческой тетради находится сказочка про деревенского жителя Гаврилу Семёновича, который отказался записываться в колхоз «Пламя» и «предпочел остаться самостоятельным рыбаком». Однажды, «когда на маленьких волнах тихой, поросшей камышом бухты качался серебристый свет», Гаврила закинул сети и задремал. Вода пошла большими пузырями, заклокотала, и «высунулась бесформенная голова с огромными оцепенелыми рыбьими глазами», с водорослями и водяной травой по плечам и лягушачьими перепонками вместо рук. «Бу-бу-бу», — угрожающе заворчало чудовище и под страхом смерти потребовало вступать в колхоз.

В этой истории единоличника, на которого ополчилась адская сила, сразу и «Кабиасы», и «Нестор и Кир»!

Сам Юрий Павлович вспоминал, что, обойдя все журналы, дошел до Твардовского, тот долго колебался и был уже согласен напечатать рассказ, но его разубедил заместитель, который всегда его сдерживал, «боялся, что очень зарывается» (вероятно, Александр Дементьев).

В 1963-м Казаков пожаловался Конецкому: с рассказом все тянут в Москве. Журнал так на публикацию и не решился.

Чем черт не шутит, и этот самый антисоветский свой рассказ он даже предложил в главную советскую газету «Правда», где уже стал автором. А почему бы и не туда?

В октябре 1964-го в письме Марине из Одессы Казаков велел ей идти в «Правду» и забирать «Нестора и Кира». Как если бы что-то предвидел — оставались считаные дни до свержения Хрущева, в ходе которого потеряет должность главред газеты Павел Сатюков.

«Пуще зеницы ока храни „Нестора и Кира“», — заклинал Казаков и просил перепечатать его в четырех экземплярах. И уже в Казахстане волновался, по какой причине рассказ не доходит почтой: «А Нестора все нет…»

Рассказ дошел, Казаков отдал его Шухову и известил Марину: «Мой „Нестор и Кир” произвел здесь большой шум. Редактор „Простора” сказал, что он прочел его с „трепетным волнением”, но — всегда „но”— говорит, что нужно „смягчить” что-то».

Он договаривался о судьбе любимого произведения, перечитывая его и не желая уступать ни в чем, одновременно занимаясь изводившим его переводом.

В то же время он дал Шухову «Зависть», в сущности подмалевок «антивоенной повести», будто сдаваясь и сознаваясь, что она не получилась, но хоть окраинному журналу сгодится. Ее публикация в «Просторе» — январь 65-го.

«Нестор и Кир» — апрель. В том же номере — подборка стихов Мандельштама с предисловием Эренбурга, где он писал о гибели поэта в лагере.

Полурассказ-полуочерк, по размерам даже повесть. В основу положен опыт знакомства в 1958 году в Нижней Золотице с помором Василием Дмитриевичем Пахоловым.

Казаков перемешал впечатления разного времени: например, последующий тяжкий путь по камням вдоль моря перенес в начало истории и наделил своего героя ближайшим сподручным — сыном по имени Кир (в реальности никакого сына у Пахолова не было). Кир, словно отсылка к слову «кирять», — горький плод хмельной любви. Мистически потрясает, как бездетный Казаков вынашивал столь важный для него образ отца и сына — еще маревный, зыбкий в рассказе 1956 года «Дым» и уже зримый, яркий в «Несторе и Кире», — воплотившийся, когда стал отцом въяве, в лучших его предсмертных рассказах «Свечечка» и «Во сне ты горько плакал». Несомненно, он одарил своими чертами Нестора, поделился с ним жаром правоты, сделал симпатичнее прототипа; сын же, Кир, — неизвестно в каком осколке волшебного зеркала подсмотренный — блаженный…

Читаешь и захватывает дух, когда видишь, за строчкой строчка, реальную и таинственную связь слова и судьбы.

У Казакова роковые предчувствия и пророчества не только о себе, но и своем чаде.

В «Несторе и Кире» немало фактических и текстуальных совпадений с дневником: хозяин вызнаёт у гостя по поводу положенной «пензии» (с ненавистью к «строю»), на тоне в грязной избушке насмешливо рассказывает про приезжавшую ленинградскую чистюлю. Взята из дневника и старая дева Пелагея Тимофеевна, предсказывающая скорый конец света и плачущая слепыми глазами («зрачки рассосались») о том, что «поразорили всё, церкви поломали, справных поморов раскулачили, извели».

А вот сцена глушения семги колотушками в тайнике, бешеная и жуткая, будто перенесена из «Никишкиных тайн», где то же самое делали отец с сыном.

Поход в лес на охоту с чудесным, поцелованным природой дурачком — странное соединение «Дыма» и «Арктура». «Всхрапнул, пригнулся и помчался от меня большими бесшумными прыжками между кустов» — кажется, что Кир — реинкарнация гончего пса, учуявшего дичь. Но следующий эпизод, когда он, раздевшись, бросается в озеро за уткой и рассказчик смотрит на него с берега, — это же из рассказа «Дым», где герой смотрел на сына, с шумом и плеском настигавшего еще живую утку, — лишнее подтверждение отцовского чувства Казакова к этому юному, им сочиненному человеку. Кир, правда, охотится с натуралистичным гротеском: поймав утку, он «прокусил ей мозжечок» и вылез, облизывая кровавые, в пуху губы, — ницшеанский гимн дикарству…

Но самое главное — обличительная речь Нестора о последствиях установления советской власти, даже не встречающая возражений. Когда-то у Нестора с отцом и братом было богатое хозяйство, производили печуру — точильный камень, да и точили на месте, помогала «русская сметка», заказы пошли со всей России, заторговали с иностранцами, тогда ведь дружили с Европой («Захотел в Норвегию — дуй в Норвегию, захотел в Англию — дуй в Англию»), и сам Нестор обучался делу за границей.

«— Где же теперь эта мастерская? — спросил я после молчания.

— Где! А вот где: пришла раскулачка, батю на Соловки забрали, очень он яростный был. Меня в колхоз забрили, мастерскую нашу туда же, а на кой она кому нада? Тогда одно нада было — церкву ломать, лошадей припрягли да канатом за маковку…»

Россия, которую мы потеряли, которая могла бы дать результаты не хуже заграничных, скандинавских: «лесопильни стояли бы, холодильни, морозильни всякие по берегу, у нас бы тут дорога асвальтовая была бы», и порт тоже был бы. Но рвань и пьянь разгромила тех, кто умеет и хочет трудиться: 

«Этим гадам все задарма пришло, от нас взяли — им дали. А впрок это им пошло? Тут же все и развеяли, как дым, коровы мои которые сами подохли, которых забили. Дом у нас отобрали, ладно, хорошо! Так что ж с им сделали, дураки! На дрова пожгли… У нас сосед был… Ах, зараза, ах, лодарь… А потом колхоз когда организовали, он, этот Хнык, больше всех на богатых наскакивал…»

Неправильны сами основы затеянного эксперимента: «Ровное! Ровного на земле отродясь не бывало…», и, если страна хочет стать нормальной, все следует поменять: «Моя бы власть, я бы эти наши колхозы пораспускал…»

«— Значит, назад, к частной собственности? Ты это предлагаешь? — спросил я.

— Не назад, тебе сказать, товаришш, а вперед».

Радикальные тезисы, бодрая альтернатива принятой в 1961-м Программе КПСС. В развитие суждений Нестора повествователь размышляет, выйдя на морской берег: «Поспорить с ним? Нет, не переспоришь!» — и думает, сколько вранья понаписано про благополучие советской деревни и прямо перечит партийным установкам: «С чьей-то легкой руки социализма стало уже недостаточно, деревня пошла к коммунизму».

Нестор крепок и деятелен, он не только рыбачит, имеет скотину, продолжает мастерить из камня точила. В нем есть и грубость, и нежность, и «затаенная скорбь, надломленность». Характерно, что, приукрашивая героя, Казаков пошел против дневниковой достоверности. Василий Пахолов отказал матросам, просившим дать им карбас перевезти вещи на мотобот: «Разобьете», — зато в рассказе он соглашается помочь и отправляет с ними сына, вздыхая об их непутевости и неисправности шлюпки: «Вот тебе твое обчество! Вот твой коммунизм…»

И финальная пронзительная нота: рассказчику надо путешествовать дальше; пройдя километров десять, он присел отдохнуть, полез в рюкзак — и нащупал большой сверток: завернутая в старую газету прекрасная малосольная семга, сюрприз от старого кулака: «Ах, Нестор, Нестор!»

С каким удивительным тщанием Казаков следовал правде! Бумаги из Госархива Архангельской области и семейного архива Пахолова, сохраненного его внуком, живущим в том же доме в Нижней Золотице, позволяют узнать многое о судьбе героя и его родных. Два брата, Василий и Яков, и их отец Дмитрий Степанович имели мастерскую по обточке точил, а также небольшие наделы пахотной и сенокосной земли, двух лошадей, двух коров, одну овцу, а еще два дома, амбар, сарай, два карбаса, парусную елу, невод, тайник, сети… Согласно справке, составленной в конце 20-х годов, отец семейства ранее пользовался наемным трудом, а потому Пахоловы признавались кулаками, и соответственно, «лишенцами», становились «бывшими людьми». 4 ноября 1929 года глава семейства писал в Золотицкий сельсовет о трудах по добыче залежей камня и о том, как «поставил плотину для заточки точил» (эту запруду упомянул внимательный Казаков) и просил восстановления в правах, так как не занимался ничьей «эксплоатацией». В другом его заявлении говорилось: «Лишенство доводит меня 75-летнего старика и семью к отчаянной голодовке». Обращения не помогли, и сыновьям пришлось разделить имущество с отцом и, собрав подписи односельчан, просить о возвращении хотя бы своих прав. Но тут грянула коллективизация… В марте 1930 года Василий (Нестор) писал архангельскому начальству, что вся их семья раскулачена: его самого, беременную жену, пятилетнюю дочь, стариков-родителей, брата, сестру выбросили из жилья и лишили всякого имущества: «Такое безвыходное положение обрекает нас на голодную смерть, которой во всяком случае мы не заслужили». В том же марте в «Правде» вышла статья Сталина «Головокружение от успехов» об «искривлениях» в колхозном строительстве и братьям повезло — им разрешили вернуться в свои дома, а вот судьба Дмитрия Степановича, по всей видимости, сложилась совсем печально.

Судя по фотографиям, Василий Пахолов и впрямь был хмуроват и кудреват, как изобразил его Казаков. Он и за границей учился — два года в Англии, верно и то, что «на судне гидрографическом плавал», и пенсию он хотел получить, которая не полагалась как колхознику (письмом от 18 августа 1961 года Архангельский облсобес в пенсии ему отказал). Он продолжил вытачивать печуру, с 1963 года стал работать в кузнице, когда-то принадлежавшей его семье, и получил прозвище Железяка. О том, что он кузнец, упомянуто в очерке «Какие же мы посторонние?» об их следующей встрече.

Пахолов, с еще более плоской и твердой от трудов поясницей и поседевшими кудрями, не сразу призна́ет гостя — и сообразит: «Дак ты ж тогда без очков был!»

Умер Василий Дмитриевич в 1970 году, могила его затеряна.

В «Несторе и Кире» Казаков коснулся и пережитого отцом — военные годы, лесозавод в Кировской области на берегу реки, измученные люди, «которым не было никуда ходу», которых заставляли работать ночами и кормили супом вроде клейстера: «Жили в бараках, впроголодь, беспокойно, отчаянно». Это была территория смерти: «Люди тогда болели дистрофией, какими-то язвами, тосковали по родным местам, умирали, и в поле за поселком необычайно быстро выросло кладбище, и так же быстро пропадали, развеивались ветром там могилы, потому что везде был песок…»

Казаков признавал: позиция Нестора — это в значительной степени прямая речь Пахолова. Но не только. «Другие высказывания дядя мой говорил». Этот житель Сычевского района Смоленской области поведал ему, как грубо и несправедливо раскулачивали у них. «А народ деревенский — друг про друга все знают. Знают, например, каким путем добился сосед зажиточности. Потому что действительно один в карты играет, проигрывает, идет в кабак — зашибает, а другой ворочает, работает, понимаешь, деньгу экономит».

И вот такую подрывную рукопись (не про злодеяния времен «культа личности», что еще можно было согласовать, а с зарядом под все основы) Казаков бесстрашно понес в советские издания.

«Простор», действительно, дал со «смягчениями» — выпал большой кусок со страстной речью Нестора о том, что зло от колхозов и стране нужна частная собственность.

Для Казакова появление заветного рассказа, пусть бы и в алма-атинском журнале, стало подарком. Он писал Шухову, что ходил по многим редакциям и был отвергнут везде: «Можете поэтому представить мою радость, когда я увидел эту штуку, хоть и с купюрами, напечатанной», — и добавлял: «Вы делаете большое дело, печатая более или менее откровенные вещи».

Когда в 1969-м казахстанское издательство «Жазушы» подготовит его книгу рассказов, из нее, уже сверстанной, в последний момент выбросят именно «Нестора». Казаков будет переживать и потребует денежную компенсацию. В книге «Северный дневник» 1973 года рассказ совсем не похож на себя, все идеологически сомнительные места удалены начисто, самое острое убрано и в сборнике 1977-го «Во сне ты горько плакал».

Перед этим, как водится, раздался голос свыше.

Осенью 1965 года Казаков сооб­щил Нурпеисову, что его за «Нестора и Кира» «лягнул» на московском партсобрании писателей секретарь ЦК по идеологии Пётр Демичев. «Троих он разругал за то, что якобы мы усомнились в целесообразности эпохи коллективизации (меня, Солженицына и Залыгина)». «Очень был мною недоволен», — писал Казаков Конецкому.

И тогда же хвалился: «„Нестора“ моего по Москве читают, откуда только журнал достают. Читают его, а критики делают вид, что ничего такого и не было…» Сильно хвалил рассказ поэт Ярослав Смеляков, прошедший плен во время войны и трижды советские лагеря.

Завотделом прозы «Простора» Иван Щеголихин вспоминал, что в редакцию явился работник ЦК: «Что вы за рассказ напечатали? Что же он показывает этот Казаков? Как можно воспитывать на такой литературе наших читателей?» На это Шухов решительно изрек: «Гениальный рассказ!»

А вывод про отсутствие рецензентов был опрометчивым: в ноябрьских «Вопросах литературы» появилась статья «Спор с Нестором».

Автор — Фёдор Левин, редактор казаковской книги 1961 года, критик с репутацией пострадавшего. Он жестко, что называется, по-партийному ответил кулаку-персонажу и автору-подкулачнику.

Левин обращал внимание, что вопросы раскулачивания и коллективизации не затрагивались в литературе давно. И был прав — эту тему не приветствовали. «Раскулачивание было вызвано суровой необходимостью», — критик оправдывал страдания и гибель мужиков и их семей в ходе «великого перелома» важностью ускоренной индустриализации при подготовке к войне. И это притом, что сходное обоснование — воюющая страна не должна давать спуска гнилой интеллигенции — легко представимо и сейчас в оправдание ареста и попадания в лагерь самого Фёдора Марковича в 1942 году, а его исключение из Союза писателей и партии в период «борьбы с космополитами» запросто объяснят ожиданием новой войны. Критик с негодованием примечал, что Нестор «тоскует по таким порядкам, которые позволили бы ему развернуть предпринимательскую деятельность и торговлю», и этому поборнику «реставрации капитализма», который, когда б не большевики, «утверждал бы буржуазные порядки», безвольно внимает Казаков. «Не хватает спора с Нестором, оппонента Нестору», и, больше того, писатель вздыхает: «Нет, не переспоришь!» Как не поспоришь? А может, автор подразумевает, «что для спора с Нестором не хватает аргументов, что Нестор прав в своей критике и мало что можно возразить ему»? А ведь «мироед» замахивается на святое. «Сознаюсь, когда я слышу эти слова Нестора, я ощетиниваюсь, — сообщал Левин. — Да, это мое общество, это мой коммунизм». Итак, в нашем советском журнале опубликована крамола «с позиций канувшего у нас в прошлое, обанкротившегося буржуазного строя», не получившая отпор и должный комментарий, в то время как «форма очерка от первого лица позволяла ввести какие-либо размышления рассказчика». Что ж, если Казаков безмолвствует, приходится спорить Левину. И к слову, прискорбно, что, идеализируя темных, не читающих книги поморов, писатель призывает «мириться с невежеством, бескультурьем, отсталостью».

В статье Левин связывал важность разговора об «историзме» с подготовкой к Четвертому съезду писателей. Жизнь, а особенно литературная, причудлива — это тот самый Левин, на квартире которого не кто-нибудь, а Солженицын будет работать над знаменитым открытым письмом съезду.

А в журнале «Октябрь» неуемный Дымшиц обвинил Казакова в «отходе от ленинской (и горьковской) концепции революционного гуманизма» и задался вопросом, как мог напечатать такой рассказ Шухов, в 30-е написавший роман «Ненависть» о коллективизации.

Казаков утверждал, что отдел культуры ЦК, дабы не привлекать внимания к рассказу, рекомендовал прекратить обсуждение.

Через два года, перед поездкой в Париж, его пригласили на Старую площадь, в отдел культуры ЦК, и почти с порога заговорили о «Несторе и Кире»: зачем написал и что этим хотел сказать?

— Ну а как вам Нестор? — встречно спросил Казаков. — Понравился?

— Нет, это омерзительный человек.

Казаков ответил, что, значит, и претензий быть не должно, если можно сделать такой вывод. А задача писателя — ставить вопросы, за что еще Ленин хвалил Толстого.

Юрия Павловича интересовало прочтение рассказа на Западе. Он просил Конецкого встретиться с американским русистом Джорджом Гибианом, работавшим в Ленинграде в Пушкинском Доме, и передать ему «Простор».

Преемник Владимира Набокова в Корнеллском университете основал там отделение русской литературы. Он увлеченно занимался писателями из России, переводами обэриутов, славянскими языками и даже вопросами национализма.

Джордж на русский лад называл себя Юрой и написал статью о Казакове, которую тот сам называл прекрасной, — предисловие к английскому изданию его рассказов. Он видел в нем наследника большой литературы, «реаниматора прошлого, который потрясает соотечественников своей авангардностью», в чьих рассказах «высшей художественной пробы» — эмоциональность и недоговоренность. «Казаков считает, что максимальной искренности человек достигает лишь наедине с собой».

А «Нестору и Киру» еще достанется.

Через девять лет после публикации в «Просторе» критик Всеволод Ревич, тот самый, с которым когда-то неслись на поезде по Сибири, похвалив Казакова за то, что под цензурным накатом он искалечил дорогую для него историю про «прижимистого, страшноватого кулачка», все равно поругает за «неясность выводов»: «Писатель внес в текст ряд, на мой взгляд, полезных изменений, хотя, быть может, и теперь ему стоило выразить свое отношение к подобному типу людей „открытым текстом”». Правда, Ревич сделает поощрительный вывод: «Ю. Казаков не оставляет сомнений в том, на чьей стороне находятся авторские симпатии».

Это, разумеется, вздор. Казакову его герой был именно что симпатичен.

Только в 1990 году, через восемь лет после смерти автора, «Нестор и Кир» появится в «Новом мире» в полном виде.