«Я убежден, что нужно писать группами»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Виктор Шкловский, Борис Эйхенбаум, Юрий Тынянов. Переписка, 1921–1959. М.: Новое литературное обозрение, 2026. Содержание

В начале XVI века в Германии была напечатана книга «Письма темных людей» (Epistolæ Obscurorum Virorum, 1515–1517) — облеченная в эпистолярную форму сатира на средневековых схоластов. Предметами осмеяния в ней стали обскурантизм, цензура и агрессивное ханжество тех, кто считал, что их истина, истина сильных, выражается в натиске на инакомыслящих. Анонимные авторы бытовым языком подражали размышлениям религиозных догматиков, иронически демонстрируя их ограниченность и нетерпимость. Книга была популярна, гонима церковью и в итоге стала классическим памятником истории гуманизма.

Спустя четыреста лет после публикации о «Письмах темных людей» вспомнил Виктор Борисович Шкловский (1893–1984). В 1924 г. он отправил письмо, адресованное одновременно Юрию Николаевичу Тынянову (1894–1943) и Борису Михайловичу Эйхенбауму (1886–1959), в котором делился очередным творческим замыслом: «Предлагаю план книги. Название „Письма о темных людях“, или „Ленинградские письма“, или еще что-нибудь. Содержание: теоретическая переписка ОПОЯЗа по текущим вопросам. Мы пишем цепью друг другу и соборно. Письма кроют современников и являются журналом. Все формы допустимы. Сюда же задания, и прогнозы, и самые широкие вопросы». И хотя «теоретической перепиской по текущим вопросам» корреспонденты занимались постоянно, в задуманном виде книга так и не появилась. Настоящее издание призвано впервые в полном объеме представить многолетний эпистолярный полилог между тремя учеными и единомышленниками, некогда существенно изменившими не только рельеф научного гуманитарного поля, но и сам способ мышления о литературе и искусстве.

Шкловский, Тынянов и Эйхенбаум, по-видимому, самый влиятельный дружески-рабочий коллектив в истории русскоязычных гуманитарных наук. Познакомившись в предреволюционном Петрограде, трое молодых филологов быстро нашли общий язык и вместе с единомышленниками начали разработку формального (или морфологического) метода, сместившего парадигму позднеимперской науки о литературе. Основанный благодаря организаторскому энтузиазму Шкловского ОПОЯЗ («Общество изучения поэтического языка») прославился сначала в узких кругах петроградских ученых и литераторов, а затем, параллельно разворачивающейся революции и последовавшей за ней Гражданской войне, стал распространять свое влияние в журналах и университетах. Статьи и брошюры участников этого неофициального объединения вызывали бурные дискуссии в периодике, сами формалисты занимали места в новосозданных советских культурных и образовательных институциях: происходил штурм и натиск формального метода, его становление и самоутверждение.

От этого раннего периода становления формализма писем почти не сохранилось — даже если у живущих в одном городе друзей и коллег и была нужда в переписке, то войны и всевозможные релокации не позволили ее сохранить и архивировать. Нам известно лишь одно письмо от 1921 г., одно — от 1922-го и три — однозначно датируемых 1923-м. Основной корпус переписки формалистов относится к тому моменту, когда на место пореволюционного хаоса приходит новый порядок, когда формальный метод становится заметным явлением в науке о литературе, когда сами формалисты из учеников превращаются в учителей. Именно тогда Шкловский задумал «Письма о темных людях», — не случайно эта мысль возникла в самом начале грандиозного эпистолярного полилога.

Смысл отсылки к немецкому памятнику прозрачен: с середины 1920-х гг. вчерашних опоязовцев начали воспринимать как полноправных участников борьбы за культурную идеологию нового государства; они превратились в полемическую цель марксистов, которые, в свою очередь, активно разрабатывали основания эстетической теории. В том же письме Шкловский упоминал и высшее партийное руководство, немало озадаченное широким успехом формализма: так, на их стороне был Л. Б. Каменев, на противоположной — Н. И. Бухарин; тогда же в полемику с формалистами включились А. В. Луначарский и Л. Д. Троцкий. Вспоминая о «Письмах темных людей», Шкловский недвусмысленно намекал на положение своей «научной ячейки» и уподоблял себя гуманисту, который борется со схоластическим догматизмом, хотя и захватившим политическую власть, но отнюдь не способным — по мнению Шкловского — выдержать конкуренцию в пространстве культуры; по гамбургскому счету он всегда считал себя победителем.

Потребность в «теоретической переписке» была продиктована и тем, что Шкловский оказался оторван от опоязовского контекста, — развертыванию эпистолярного триалога между ним, Тыняновым и Эйхенбаумом предшествуют едва ли не самые бурные годы его жизни: участие в Гражданской войне на стороне эсеров, попытки укрыться от ареста, побег по льду Финского залива и неудачная эмиграция, которая кончилась покаянным письмом во ВЦИК и возвращением в Советскую Россию. Сам Шкловский значительно позднее вспоминал, что после реэмиграции ему не позволили снова поселиться в Петрограде, поскольку оттуда он слишком легко ускользнул. Новая, московская жизнь лидера формалистов вызвала явное неудовольствие Тынянова и Эйхенбаума, которые прожили первую половину 1920-х куда спокойнее и практически не отлучались из Петрограда. К моменту возвращения Шкловского они сумели институционализироваться, развернув активную деятельность в Российском институте истории искусств (РИИИ, затем ГИИИ) в Петрограде/Ленинграде, и определенно рассчитывали на усиление своего положения при участии Шкловского. Однако именно эта географическая дистанция стала причиной, по которой «тройственная» переписка начиная с середины 1920-х годов обрела регулярный и насыщенный характер. (По этой же причине Шкловский оказался связующим звеном переписки: общение Тынянова и Эйхенбаума скорее было личным, нежели эпистолярным.) Впрочем, высокая плотность переписки была определена не только географией, но и тем литературно-научным поиском, который в годы нэпа захватил всю «ревтройку».

Одной из важнейших черт формального метода было повышенное внимание к динамике жанров в разных эпохах, анализ того, как разные способы письма оказывались то в центре, то на периферии литературы. «Подручный», «промежуточный» жанр письма в этом смысле был идеальным примером того, как в момент сдвига культурной парадигмы край вдруг стал важнее сердцевины. В 1922 г. Шкловский опубликовал в журнале «Книжный угол» «Письмо к Роману Якобсону», в котором проблематизировал границу между приватным и публичным, объявив со страниц печатного журнала, что «Надя вышла замуж». За этим письмом в журнале следовала заметка брата Шкловского Владимира, тоже филолога, но куда более академичного и менее склонного к эксперименту. Заметка называлась «От литературного письма к фельетону (Генезис формы)» и лаконично показывала, как из французской эпистолярной литературы вырастает жанр фельетона, занимающий принципиально важное место во французской словесности. Легко поверить, что стимулом к этому парному выступлению в печати был замысел именно Виктора Шкловского, поскольку такое соседство воплощало очевидную литературную амбицию: его маргинальная публикация получала теоретический трамплин, благодаря которому могла оказаться в центре пересобирающейся культурной системы. Братья Шкловские представляли эпистолярий как творчески напряженный жанр, функции которого выходят за пределы простой коммуникации, — пиком работы Виктора в этом направлении позднее стала изданная в Берлине книга «Zoo. Письма не о любви, или Третья Элоиза» (М.; Берлин: Геликон, 1923).

Тынянов и Эйхенбаум вполне разделяли порыв к созданию общего пространства гибридного письма, виртуальной лаборатории теории, собственного уголка «республики ученых», свободного от правил журнальной полемики и необходимости оглядываться на идеологическую конъюнктуру. Все трое снабжали статьи и книги посвящениями друг другу, публично прокламировали дружбу и тесную связь; Тынянов и Эйхенбаум планировали писать специальные статьи о Шкловском. Эти коллективные жесты указывали на скрытый от глаз читателей айсберг глубинной совместной работы, которая нашла наиболее полное воплощение в переписке — и теперь наконец становится видимой. На протяжении многолетнего систематического обмена письмами корреспонденты делились планами, в деталях излагали повороты научной мысли, обсуждали совместные выступления против осаждавших их идеологов, снабжали друг друга выписками, посылали фрагменты работ, а также спорили, бесконечно спорили.

Нередко публикация писем или черновиков литераторов воспринимается как нечто необязательное по отношению к главным их произведениям — сродни строительным лесам на парадном фасаде здания. Однако к переписке формалистов это сопоставление неприменимо: эпистолярное взаимодействие они воспринимали как продуманный творческий процесс, по отношению к которому основная работа может быть оценена как менее значительная. Острее всего это сформулировал Шкловский в письме Тынянову середины 1930-х: «Нужно было бы писать теорию как письмо». Здесь интересна обратная зависимость: личное послание оказывается образцом для универсальной рефлексии, и это не фигура речи, а позиция, основа которой кроется в размышлениях о принципах литературной науки. Шкловский писал Эйхенбауму: «Больше всего нам нужно работать вместе, я чувствую каждый день преимущество коллективного хозяйства над однолошадным середняцким». Для Тынянова и Эйхенбаума коллективность работы была неотъемлемой частью профессиональной жизни, так как работа в Институте истории искусств создавала для них ту среду со-действия, которой так не хватало московскому коллеге, безутешно писавшему в конце 1920-х: «Я убежден, что нужно писать группами. Что друзья должны жить в одном городе, встречаться и что работа возможна только коллективами». Именно эта идея коллективной теории легла в основу публикационной стратегии настоящего издания: в нем мы сводим воедино отдельные эпистолярии, располагая письма по хронологии их создания и реконструируя пространство единого научного поиска.

Не стоит, впрочем, считать, что Шкловский, Тынянов и Эйхенбаум непременно сходились во взглядах и были увлечены общим научным поиском. Вовсе нет: обладая столь разными и столь яркими темпераментами, они то и дело шли на открытый конфликт. В конце 1927-го в переписке во второй раз появилась отсылка к ренессансному гуманизму, когда Тынянов написал Шкловскому: «Веселый доктор Эразм, Ульрих фон Гуттен жмет тебе лапу». Тон этого письма дружелюбный, но в приведенной фразе содержится болезненный укол. Ульрих фон Гуттен — один из авторов «Писем темных людей» — восхищался Эразмом Роттердамским как одним из самых смелых мыслителей своего времени, но незадолго до смерти напечатал «Требование» (1523) к Эразму, где обрушился на кумира за то, что тот предпочел осторожность борьбе и отказался выступить против церковной власти. Веря в особый статус Шкловского и его вес в московских (около)литературных кругах, где искусство смешивалось с политикой, Тынянов ощущал его готовность идти на компромисс — и не мог удержаться от иронии. Вскоре развернулась кампания против формализма, исходом которой стали разгром Института истории искусств, последовавшее за ним увольнение Тынянова и Эйхенбаума и, по сути, запрет на занятия теорией литературы. Шкловский тогда напечатал свой знаменитый «Памятник научной ошибке» — столь же покаянный, сколь и двусмысленный, но вполне укладывавшийся в логику тыняновского «привета».