Хунвейбины хлопают в ладоши от радости

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Линда Джейвин. Культурная революция в Китае. М.: Альпина нон-фикшн, 2026. Перевод с английского Галины Бородиной, научный редактор Сергей Дмитриев. Содержание

1 января 1987 года передовая редакционная статья в газете «Жэньминь жибао» провозгласила наступление года «общенациональной и всеобъемлющей классовой борьбы». Если в 1966 году объектом «борьбы» были отдельные люди, то в 1967-м удар обрушился на целые классы населения, а сама борьба из городов распространилась на сельскую местность. Первое массовое убийство представителей «пяти черных категорий» произошло в сентябре 1966 года в уезде Дасин под Пекином. Руководители тринадцати местных коммун дали добро на уничтожение всех помещиков, «правых элементов» и прочих «врагов народа» вместе с их семьями. В кровавой вакханалии радикалы — кадровые работники, активисты и бойцы местных отрядов самообороны — забили насмерть, зарезали и задушили 325 человек, включая детей. Не пощадили даже месячного младенца.

Молодой человек по имени Юй Локэ некоторое время работал в сельских коммунах уезда Дасин. В 1959 году он окончил школу, став лучшим учеником в классе, но в университет его не приняли — двумя годами ранее его родителей причислили к «правым элементам». В 1964 году он вернулся из Дасина в Пекин и устроился учителем на полставки, но через два года лишился места после того, как написал эссе в защиту У Ханя.

Знакомые из Дасина рассказали Юй об устроенной в уезде резне. В ответ он написал убедительное эссе «О классовом происхождении», в котором, опираясь на маоистскую и марксистскую теорию, подверг разгромной критике теорию кровного родства. Преследование «пяти черных категорий», утверждал он, «гасит революционный пыл» бесчисленного множества молодых людей. Вся молодежь 1966 года, независимо от семейного происхождения, выросла при социализме. Далеко не все выходцы из «хороших классов» совершают благие дела; теория кровного родства — «путь к беззаконию». И потом, если идеи Мао Цзэдуна — это «непобедимое идеологическое оружие», то почему они не могут победить случайность рождения в той или иной семье?

В январе 1967 года Юй Локэ отпечатал свое эссе, стал продавать его по два фэня (0,02 юаня) за экземпляр, и в итоге по всей стране разошлось более 100 000 копий. Самиздат был обычным делом в те годы — с 1966 по 1968 год одни только хунвейбины выпустили, по разным подсчетам, от 3000 до 10 000 наименований различных бюллетеней.

В ответ на эссе Юй Локэ получил столько писем с благодарностями, что почта просто не справлялась с их доставкой. Через четыре месяца после публикации власти объявили статью «О классовом происхождении» «ядовитым сорняком» и закрыли журнал, который Юй с братом основали специально для того, чтобы напечатать ее. К тому моменту редколлегия журнала состояла уже из двадцати человек, которые, помимо выпуска номеров, организовывали дискуссии и семинары.

В конце концов органы безопасности арестуют Юй Локэ, обвинив его в «контрреволюционной пропаганде» и организации «контрреволюционных группировок». 5 марта 1970 года на пекинском Стадионе Трудящихся состоится показательный процесс: 27-летний Юй Локэ предстанет перед судом на глазах десятков тысяч улюлюкающих зрителей, после чего будет казнен.

Но пока что партия его не трогала. У нее были заботы поважнее. Отношение руководства страны к идее «кровного родства» было двояким. Цзян Цин ее осудила, а в ведущих партийных изданиях появились статьи, в которых теорию называли реакционным заговором с целью расколоть ряды радикальных студентов. Впрочем, окончательное решение оставалось за партией.

Рабочие объединяются и свергают местные правительства

Чжоу Эньлай пытался не дать Культурной революции перекинуться на предприятия и заводы, но потерпел неудачу. В начале 1967 года рабочие активно включились в борьбу. Партию тревожило их участие — особенно когда трудящиеся заговорили о забастовках с требованиями повысить зарплату и расширить социальные гарантии. Такая перспектива ужаснула даже самых радикально настроенных партийных руководителей.

Нигде рабочие не присоединялись к революции с таким рвением, как в Шанхае — промышленном сердце Китая. В ноябре местные власти отказали им в разрешении создать общегородскую организацию бунтовщиков. В ответ на это около тысячи рабочих захватили поезд, следовавший в Пекин, рассчитывая добраться до столицы и изложить свои претензии центральным властям. Их остановили в Аньтине под Шанхаем, но захватчики отказались покинуть состав и почти двое суток блокировали железнодорожное сообщение между Шанхаем и Пекином. Возглавлявший их Ван Хунвэнь впоследствии станет вторым заместителем Мао Цзэдуна и войдет в так называемую «Банду четырех». После того как Группа по делам Культурной революции договорилась с бастующими о перемирии, рабочие по всей стране тоже стали требовать права на бунт.

6 января 1967 года шанхайские рабочие устроили грандиозное собрание критики и борьбы на Народной площади, на котором подвергли проработке членов Шанхайского горкома и местных партийных функционеров, включая и первого секретаря города. Рабочие объявили, что власть этих людей закончилась. Сотни тысяч человек участвовали в этом и последующих собраниях критики и борьбы.

11 января партийный центр поздравил бунтовщиков с захватом власти в Шанхае. Это послужило сигналом к началу общенационального движения: по всей стране радикальные «организации масс» принялись свергать местные и региональные правительства. Мао развязал гражданскую войну, но никакого генерального плана и представления о том, как она должна развиваться, у него не было. Как он писал в работе «Относительно практики», сначала приобретаешь опыт, а уже потом вырабатываешь теорию.

6 февраля рабочие Шанхая объявили о создании Новой Шанхайской народной коммуны — название отсылало к революционной Парижской коммуне 1871 года. Сотни тысяч человек вышли на улицы с красными знаменами и транспарантами с революционными лозунгами, демонстрируя коммуне свою поддержку. Активное участие в деятельности коммунаров принимали Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюань, члены Группы по Культурной революции ЦК КПК.

Руководители Шанхайской коммуны предлагали упразднить все властные иерархии и ввести прямое демократическое управление масс. Такой шаг фактически лишил бы Коммунистическую партию роли революционного авангарда — основы ее власти. В одной из публикаций хунвейбинов говорилось, что радикалы по всей стране «хлопают в ладоши от радости», предвкушая создание подобных коммун по всему Китаю. Мао этой радости не разделял. Он вызвал Чжан Чуньцяо и Яо Вэньюаня в столицу и заявил им, что идея всеобщей прямой демократии «в высшей степени реакционна». Мао, вечно балансировавший между стремлением разрушать и желанием созидать, понимал необходимость сохранить хотя бы какую-то форму партийного правления.

Через восемнадцать дней хаоса и борьбы за власть Шанхайская коммуна пала. Четыре дня в городе с населением 6,4 миллиона человек не было ни воды, ни электричества. После краха коммуны власть перешла к комитету, устроенному по принципу «тройственного союза»: в него вошли военные, партийные кадры и представители «революционных масс». Революционные комитеты, опиравшиеся на такую структуру, стали образцом для организации власти на местах.

Армия вступает в игру

Мао поручил Линь Бяо отдать армии приказ усмирить разгорающееся межфракционное насилие и помочь «левым массам» прийти к власти. Сама идея, что армия должна выносить политические суждения — например, определять, какая из соперничающих группировок хунвейбинов «более левая», — встревожила многих старых партийцев, в том числе некоторых генералов. Между умудренными опытом командирами и членами Группы по делам Культурной революции разгорелись жаркие споры о роли армии в Культурной революции и о том, насколько оправдан ее радикальный курс.

В итоге Мао встал на сторону радикалов, повторив свою угрозу 1958 года: если он не добьется своего, то создаст партизанские отряды и поднимет мятеж. Генералы капитулировали. Радикалы праздновали победу. Мао отменил все заседания Политбюро. Впрочем, по меркам того времени наказания для тех, кого связывали с так называемой февральской оппозицией, оказались довольно мягкими. Более того, Мао обрушился с критикой на Группу по делам Культурной революции, обвинив ее в том, что она ведет себя как «независимое царство», и велел Цзян Цин раскритиковать саму себя за «высокие амбиции при низких способностях». Никто и никогда не мог быть уверен в том, как относится к нему Мао. В этом и заключался один из источников его власти.

Втягивание армии в Культурную революцию резко повысило градус насилия. В уличных столкновениях 1966 года группировки хунвейбинов довольствовались самодельным оружием: заостренными железными прутьями от заборов и импровизированными рогатками из велосипедных покрышек, заряженных кирпичами. В 1967 году в руки студентов, рабочих и других радикалов попало около 19 миллионов единиц стрелкового оружия, почти 15 000 артиллерийских орудий и около трех миллионов гранат. Часть вооружения им передали военные. Часть хунвейбины отбили у армейских подразделений или попросту своровали.

***

Тлеющие разногласия в высшем партийном руководстве проявлялись в противоречивых сигналах, которые партия посылала народу. 23 февраля она отменила бесплатный проезд на поездах, призывая молодежь не бросать учебу, но при этом требовала от них продолжать революцию. Взаимоисключающие установки и директивы лишь подливали масла в огонь ожесточенных распрей «революционных масс».

Чем выше заберешься…

В начале 1967 года радикально настроенные рабочие окружили резиденцию «идущего по капиталистическому пути» Лю Шаоци в правительственном квартале Чжуннаньхай и обрезали в доме телефонные провода. Следующей мишенью стал Тао Чжу. Призыв «Долой Лю, Дэна и Тао!» пополнил растущий арсенал популярных лозунгов.

В январе хунвейбины развернули на площади Тяньаньмэнь пятнадцатиметровые транспаранты с призывами сжечь Чжоу Эньлая живьем. Но это был явный перебор — глава службы безопасности Кан Шэн назвал такие действия «контрреволюционным актом». И хотя в радикальном окружении Цзян Цин враждебность к Чжоу Эньлаю не утихала, Мао устроил им разнос за нападки на премьера.

Другим представителям политической элиты повезло куда меньше. По указанию Кан Шэна следователи не давали высокопоставленным узникам спать, держали их в изоляции, избивали, отказывали в медицинской помощи и морили голодом. Группировки хунвейбинов могли официально подать заявку и «взять напрокат» заключенных для проведения собраний критики и борьбы — при условии, что вернут их более или менее живыми. Региональные «группы расследований» действовали по той же схеме. Всего «расследованиям» подверглось около двух миллионов кадровых работников.

Страдали и родственники жертв — от высших партийных чиновников до рядовых «бычьих демонов и змеиных духов». Сводная сестра Си Цзиньпина, который возглавит партию в 2012 году, покончила с собой после того, как хунвейбины разгромили их дом. В 1968 году Дэн Пуфан, сын Дэн Сяопина, то ли выпал, то ли выпрыгнул, то ли его выбросили из окна третьего этажа в кампусе Пекинского университета во время допроса хунвейбинами. Он сломал позвоночник и на всю жизнь остался прикованным к инвалидному креслу.

Иногда дети жертв сами участвовали в травле или помогали ее организовать. Лю Тао, дочь Лю Шаоци, выманила свою мачеху Ван Гуанмэй из надежно охраняемой резиденции Чжуннаньхай. Это позволило Куай Дафу — харизматичному сыну бедного крестьянина, возглавлявшему одну из крупнейших хунвейбинских организаций в университете Цинхуа, — похитить ее. Сначала Ван Гуанмэй удалось перехитрить хунвейбинов, но через несколько месяцев они потребовали, чтобы она предстала перед массовым собранием критики и борьбы в кампусе университета Цинхуа. И Мао, и Чжоу Эньлай приказали ей явиться. Сотни тысяч человек требовали ее крови, а она дрожала от холода в обтягивающем летнем платье и «жемчужном ожерелье» из шариков для пинг-понга — этот наряд был злой пародией на «буржуазный» стиль времен ее зарубежных поездок в качестве дипломатического представителя КНР. Нарядить ее так велела Цзян Цин: Ван Гуанмэй была одной из многих женщин-революционерок, на которых Цзян затаила обиду.

Цзян Цин была противоречивой натурой — пламенный идеолог и мастер подстрекать толпу, склонная к припадкам ярости, рядом с Мао она становилась тихой и покорной. Несколько лет спустя она сумела впечатлить Имельду Маркос своей «женственностью» и мягкостью речи. В начале 1970-х она позировала в переливающемся шелковом платье своему американскому биографу Роксане Уитке, перебирая орхидеи в традиционной беседке у пруда с лотосами, вокруг которой в клетках щебетали певчие птицы. Любую другую женщину за подобный «буржуазный» стиль могли бы затравить до полусмерти на собраниях критики и борьбы. С Ван Гуанмэй именно так и поступили. Но Цзян Цин, как и ее супруг, жила по иным законам.