Хоть что-то коммунистическое

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность. Информация о наркотических средствах, психотропных веществах и их аналогах носит исключительно информационный характер и не является пропагандой их употребления.

Герш-Довид Номберг. Моя поездка по России. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2026. Перевод с идиша Валерия Дымшица и Аси Лейдерман, предисловие и комментарии Валерия Дымшица. Содержание

Первый день в Москве

Возможно, вам это будет неинтересно, но раз уж я веду дневниковые записи, то не могу не упомянуть, что после приезда в Москву у меня начался жар, и я всю ночь провалялся в поту с высокой температурой. Я простудился, пока принимал ванну. В ванной комнате не было центрального отопления, поэтому там было холодно. Я заметил это не сразу и, когда вернулся обратно в тепло, меня бросило в дрожь.

Я остановился в гостинице «Селект»*. Она считается первоклассной — небольшой номер с ванной комнатой стоит 10 рублей (без сборов и чаевых), при этом ванная комната общая с соседним номером. У соседа есть вход туда из маленького коридора. То есть я живу в отдельной комнате, но в коммунальной квартире — хоть что-то коммунистическое.

В других крупных гостиницах, таких как «Большая Московская»* или «Савой»*, где останавливается больше иностранцев, такого не происходит. Там уже привыкли к их буржуазным, индивидуалистическим нравам. «Селект» только-только обновили, и в тамошнем ресторане висит реклама, в которой большими буквами написано, что кухня обслуживается бывшими «сотрудниками» (официантами) аристократического ресторана «Яр»*, известного во всем мире.

«Сотрудники» там и правда старые, солидные, непременно с бакенбардами (хотя с бакенбардами революция уже покончила), цены высокие, но сама по себе кухня никуда не годится, и семидесятилетние официанты, которые когда-то прислуживали великим князьям, прима-балеринам, богатым купцам и золотой московской молодежи, сейчас едва волочат ноги, заставляя ждать каждое блюдо по часу, но в душе вы все им прощаете: ура и привет будущему — молчаливое уважение прошлому!

Ресторан «Яр» исчез вместе со старой барской Россией, исчез на веки вечные. Старая, роскошная, пьяная, распутная, бьющая зеркала Россия с ее распущенностью и разгулом умерла. Пожилые официанты «Яра» — ее надгробные камни. Что они могут дать миру, кроме дорогих невкусных блюд на тарелках, которые трясутся в их ревматических руках?

Поднимется ли новая Россия? Как она будет выглядеть? Появятся ли новые капиталисты? Я не пророк и не имею ни малейшего желания пророчествовать. Ясно одно: того, что было раньше, больше не будет. У новых капиталистов и сильных мира сего (если таковые появятся) будет совсем другой облик, другой ресторан «Яр» и по-иному скроенная роскошная жизнь.

В России произошла революция — запомните это хорошенько, — вширь и вглубь сотрясшая и перевернувшая все устои общества. Это был не просто захват власти, не переворот, это 150 миллионов угнетенных, порабощенных людей залихорадило тяжелой лихорадкой. Во время таких революций, которые редко случаются в истории, люди очищаются и перерождаются.

«Яр» мертв, а обеды, которые вы можете получить в государственных или кооперативных ресторанах, дорогие и невкусные. У рядовых граждан по-прежнему нет ни элементарного комфорта, ни элементарных удобств, ни элементарных земных радостей. Жизнь превратилась в выживание — не более.

В том, что в России произошла самая настоящая революция, я смог убедиться с первых слов, заговорив с одним человеком на улице. У него в руке была лопата, он занимался ремонтом тротуара. Занимался кое-как: работа не спорилась в его руках. (Время — деньги, как говорят американцы. Что же в таком случае будет со временем, если оно действительно деньги, а деньги — это вещь буржуазная и контрреволюционная?) Я спрашиваю этого человека, потому что хочу поговорить с обычным русским, как пройти в гостиницу «Селект».

Человек навалился двумя руками на лопату, плутовато посмотрел на меня и сказал:

— «Селект»? О, там шикарно, там парадно.

Этих слов было достаточно, чтобы я расхотел продолжать беседу, потому что бесполезно разговаривать с человеком и пытаться у него что-нибудь выведать, если он не чувствует в тебе равного.

* * *

Мой первый полноценный день в Москве удался намного больше, чем приезд и заселение. Во-первых, за ночь я выздоровел и наслаждался Россией на здоровую голову; во-вторых, небо расчистилось и стало даже солнечно; в-третьих, я гулял, а точнее, слонялся по Москве, и это одно из самых больших удовольствий (уж поверьте мне!) — бродить без цели по невиданному прежде тобой городу, в котором ты оказался первый раз в жизни.

А Москва невиданная, еще какая невиданная! Неслыханный город. Стыдно сказать, но ни один город в мире не произвел на меня такого впечатления, как Москва, поразившая мои чувства своей самобытностью, тихой прелестью, неброской красотой. Москва разноцветная, но все ее цвета в одной гамме: белый, зеленый, бледно-желтый, ярко-розовый, кирпичный и позолота на куполах церквей. Кроваво-красный официальный флаг, да простится мне, резко контрастирует с ее характером. Когда Москву припорашивает снегом и сверкают ее золотые купола, она в полной мере играет всеми своими красками: живая, здоровая и радостная, как русская боярыня в своем белом уборе и фате.

Москва, по моему ощущению, застраивалась без плана. Город разрастался капризно, как вздумается, как позволили обстоятельства, но сквозь всю его бессистемность проступает единство стиля, ощущаемое в кривых улочках и в широких площадях, в маленьких особняках и в огромных, массивных зданиях, на которых «омосковили» даже греческие колонны, покрасив их в розовый цвет.

Над всем этим возвышается Кремль и сорок сороков церквей, которые разбросаны по всей Москве. Странная вещь эти церкви. Большие и маленькие, для бедных и для богатых, построенные в разных стилях и в разное время, почти не похожие друг на друга, но в то же время как будто созданные одной рукой. В них есть что-то общее, что разлито в воздухе, в людях, в их расе.

Вы не должны ставить массивные роскошные соборы, построенные во времена последних русских царей, в один ряд с церквями, которые люди создавали для своих потребностей. Первые выглядят чересчур громоздко — они часть имперской политики последних русских правителей. Маленькие церкви, даже для самого большого атеиста, выглядят совсем не помпезно. Кажется, их не люди построили, а они сами выросли на холмах. Разве можно предъявлять претензии к тому, что само по себе появилось на холме?

Церкви остались, но религиозность московских жителей сильно поубавилась. Рассказывают, что Москва действительно набожный город и церкви здесь набиты молящимися. Однако с улиц религиозность совсем исчезла. Сколько я ни проходил мимо русских церквей, сколько ни колесил на извозчике, я не заметил, чтобы кто-то в открытую крестился или как-то по-иному проявлял свою религиозность. А ведь прежде русский человек, не только у себя дома, но даже за границей, крестился при каждом удобном случае.

Самое святое место в Москве, Иверскую Божию Матерь*, которая находится перед воротами, отделяющими Красную площадь от площади Революции, тоже не особенно посещают. Там вы встретите только выстроившихся в ряд старух да смущенного попа перед ними. Совсем неподалеку, на здании музея*, золотыми буквами написано: «Религия — опиум для народа». Надпись умная, даже слишком. Старухи с восковыми свечками, восковыми лицами и потухшими глазами, конечно, не понимают глубокого смысла этих слов. Религиозность, если она и проявляется, то не на улицах и не на площадях. Впрочем, а что же есть на русских улицах и на поверхности русской жизни, кроме официальной религии — коммунизма?

Диктатура в России — это не игрушка.

Сколько раз я проходил сквозь Иверские ворота под «Божией Матерью», читая надпись золотыми буквами, что религия — это опиум для народа, столько же раз задумывался: для кого это написано? Для темного человека? Что он поймет из этой глубокомысленности? Религия — это опиум. Ну очень хорошо. Что такое опиум и чем он плох? Если он одурманивает, то это не такой уж и недостаток. Для необразованного человека из народа, чьи богобоязненные предки оставили ему в наследство эту богобоязненность, впитанную с молоком матери, это китайская грамота. Для образованного человека? Ему, думаю, это не нужно, его эта надпись не убедит, если он все же остался религиозным, несмотря на свое современное образование.

Но однажды вечером (я забегаю немного вперед) мне открылся ответ на мой вопрос: два парня, кажется, они были рабочими, проходили мимо этой надписи, и я слышал, как один из них читал по слогам: «Религия — опиум — для — народа». Закончив, он ненадолго задумался, помолчал, а после изрек широкое русское: «Правильно».

Правильно!

И пошел дальше.

То, что написано золотыми буквами здесь на площади Революции, — правильно. А что же тогда не правильно? Неправильно — это контрреволюция, буржуазия, Деникин, Колчак, белые — все это он ненавидит. 

В России все вот так, и по-другому здесь не понимают. Или — или. Или правильно от а до я, или контрреволюция, Петлюра, Колчак и так далее и тому подобное.

* * *

Насчет моих записок (не повредит это упомянуть) — я должен был вернуться из России, чтобы мой мозг снова обрел мыслительные способности. Находясь в России, я не мог ничего написать.

Там всё: или — или.