Выкинем кости да дохлятину — будет первоклассная квартира

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Николай Воинов. Беспризорник. Хроника одного советского детства. М.: Mamont press, 2026. Перевод с английского Татьяны Тарановой

Зима 1933–1934 года наступила рано и была необычайно суровой. Снова перед нами встал прежний вопрос: как дожить до весны?

В магазины пробиться было невозможно — сотни людей стояли в очередях днями напролет, надеясь что-нибудь купить. Мы пытались проскользнуть, но нас встречали проклятиями и ударами. Даже в мусорных баках теперь не было ничего — ни капустных кочерыжек, ни картофельных очистков.

Последней надеждой в конце голодного дня была церковь. Позже ее использовали под склад овса, но тогда там еще шли службы, и после них можно было найти остатки свечей. Мы ходили туда именно из-за них. Они были мягкими, их можно было жевать, и даже был какой-то отдаленный привкус жира. Это создавало иллюзию еды.

В Доме было так холодно, что тряпки, которыми мы укрывались, примерзали к нарам, но мы там редко бывали — теперь давали только жидкий суп и никакого хлеба.

На окраине города, возле конюшен Артиллерийского училища, лежали огромные навозные кучи. Мы выкапывали в них норы и забирались туда на ночь — в перепревающем навозе было тепло.

Деньги почти обесценились, большинство магазинов закрылось. Единственным местом в городе, где еще можно было что-то достать, оставался «Торгсин». В отличие от магазинов для партийных чиновников, где все было в изобилии и по бросовым ценам, «Торгсин» был открыт для всех, но принимал только золото или драгоценности. Изголодавшиеся люди несли туда последние ценные вещи — нательные крестики и обручальные кольца, — чтобы получить немного хлеба, муки и сала.

Ситуацию усугубляли крестьяне, толпами стекавшиеся в город. Группы стариков, женщин и детей бродили по улицам Орджоникидзе, выпрашивая еду, но никто не помогал им, и они падали на мостовую, обессилев от голода. Трупы подбирали, отвозили на кладбище и хоронили в общих могилах. Каждый день специальные телеги объезжали город, собирая мертвые тела.

Доходило до случаев каннибализма, ходили слухи о торговле человеческим мясом. Беспризорники, стекавшиеся в наш город со всей страны, рассказывали, что в других городах ситуация не лучше, а на Украине, откуда прибыло большинство крестьян, и вовсе хуже.

— Эй, Сонька, куда это ты? — крикнул Петр пятнадцатилетней девчонке из нашего детдома, когда та проходила мимо. Голова ее была повязана рваным платком, сползавшим на лоб, а впалые воспаленные глаза смотрели на нас с тупой тоской.

— Да какая разница… — глухо ответила она. — Пойду воровать. Пусть убьют. Лучше смерть, чем продаваться ментам за кусок хлеба.

— А где твои подружки? Почему одна?

— Да кто их знает… Разбежались. Кто-то к этим сволочам подался, кто-то сдох. Остались только я да Катька, но она не выдержала — продалась. Ублюдки ее заездили, а есть не дали. Теперь лежит, вся опухшая, глаза закрыты. Бредит… все про мать вспоминает.

— А в детдоме как? Кормят хоть? — спросил я.

— Редко. Остались только самые слабые, кто не может ходить. Там тиф. Вот я и сбежала, чтобы не протянуть ноги. Катьке все равно не помочь. Она скоро помрет.

— Не вешай нос, Сонька, — сказал Петр. — Иди с нами. У нас теплое жилье, а завтра что-нибудь раздобудем.

Вчетвером мы побрели на окраину города, к нашему убежищу в навозных кучах. Подойдя к первой куче, мы разгребли снег и обнаружили в яме крестьянина, лежавшего на спине. Петр толкнул его, но мужчина лишь слабо застонал:

— Оставьте… дайте помереть…

Петр схватил его за ноги, собираясь вытащить из ямы, но мы с Алешкой запротестовали:

— Брось, Петька! Тебе его не жалко?

— Жалко? — усмехнулся Петр. — А меня кто пожалеет? Мы яму не для него копали. Может и в снегу сдохнуть.

Он дернул крестьянина снова. Тот застонал громче. Петр нахмурился и отпустил его.

— Да и черт с ним. Найдем другую яму, — нехотя буркнул он.

Но следующая нора тоже была занята. Лежавшая там мертвая женщина уже закоченела, а вот ребенок у ее груди еще шевелился, тихо хныча.

— Не пойдет, — сказал Алешка. — Не хочу с трупами ночевать. Придется новую яму копать.

Мы принялись за работу.

— Завтра пойдем на кладбище, — сказал Петр. — Там есть старые склепы. Выкинем кости да дохлятину — будет первоклассная квартира.

Вырыв новую нору в навозе, мы залезли внутрь и прижались друг к другу. Вскоре вход занесло снегом. В навозе было тепло, и мы уснули под вой вьюги.

К утру метель утихла. Нам было так тепло и уютно, что не хотелось шевелиться, но голод заставил нас выползти наружу. Мы решили разделиться, чтобы каждый попытал счастья в одиночку. Соню оставили сторожить наше убежище и ждать нашего возвращения.

Без особой надежды я отправился на рынок, но там не было ничего, кроме толп нищих с котомками да нескольких торговцев, продающих жалкие редьки и картофельные очистки. Побродив по городу без толку, я заметил длинную безмолвную очередь, растянувшуюся вдоль улицы перед булочной. Оттуда вышла высокая худая женщина с большим караваем под мышкой. «Наверное, у нее большая семья», — подумал я, глядя на хлеб. Она аккуратно завернула его в тряпку и прошла мимо меня. Я не мог оторвать глаз от этого хлеба, будто в трансе. Внезапно кровь ударила мне в голову — и, не отдавая себе отчета в действиях, я бросился на женщину, вырвал каравай из ее рук и побежал. Сзади раздался исступленный вопль, затем свист милиционера. Со всех сторон неслись крики и проклятия, я слышал, как за мной гонятся. Что-то сильно ударило меня в спину. «Хоть бы успеть съесть этот хлеб, проглотить его, пока не поймали!» Задыхаясь, спотыкаясь в глубоком снегу, я рвал зубами влажный черный хлеб и жадно глотал его. В висках стучало: «Не успею!»

Кто-то сильно толкнул меня в плечо. Я поскользнулся и упал в снег, на меня обрушились удары. Кованый сапог распорол мне щеку, кровь хлынула по лицу. Сжавшись в комок и прикрыв голову рукой, я продолжал лихорадочно глотать куски хлеба, смешанные со снегом и кровью. Наконец милиционер вырвал меня из толпы.

Дверь камеры открылась. Милиционер окинул взглядом заключенных и, увидев меня, приказал идти за ним. «Странно, что начальника нет», — подумал я, с трудом поднимаясь с пола. «Запрут меня — и конец».

— Шевелись давай! Сколько тебя ждать?! — крикнул милиционер.

Я удивился, что слова «шевелись» не сопровождались привычным пинком под зад и покорно побрел за ним по коридору. У выхода он вытолкнул меня на улицу и велел проваливать.

— Ну и потрепали тебя, браток… — раздался за спиной бодрый голос Алешки.

Я обернулся. Оба друга стояли передо мной.

— Как вы здесь оказались?

— Ждали тебя. Морду-то тебе здорово раскрасили. Хорошо, череп не проломили, — сочувственно сказал Алешка.

— Откуда вы узнали?

— Думаешь, начальник тебя вызволил? Это Петр все устроил.

— Ладно, — перебил Петр. — Пошли. Расскажешь потом. Соня ждет. Ты как? Идти можешь?

— Дойду.

По дороге Алешка объяснил, как меня освободили. Он видел, как милиционер задержал меня и посадил в проезжающую машину. Когда вернулся Петр, Алешка рассказал ему о случившемся. Петр сразу отправился к вору-авторитету, с которым когда-то «работал». Тот оказался дома и, расспросив обо мне, согласился помочь.

— Пришел прямо в участок, пару слов ментам сказал — и тебя тут же выпустили. Здорово, да? — восторженно тараторил Алешка. — Эх, вот вырастем! Какие дела будем проворачивать! Деньги есть — ментов не боишься! Любого сволоча отмажешь! В каждом участке свой человек будет!