Всеобщий Мир — жизненная необходимость

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Алан Милн. Мир с Честью. Война с Честью. Размышление об обычае войны. М.: Individuum, Эксмо, 2026. Перевод с английского Максима Шера. Содержание: 1, 2

1

«Факт остается фактом, — говорит Заслуженный Государственный Деятель. — Одна бесчестная страна может нарушить слово и напасть на другую. Поэтому немыслимо, чтобы страны отказались от обороны».

Первое, что мы должны попытаться понять: физическая возможность катастрофы сама по себе не пугает. Пугающей она становится тогда, когда достигает определенного уровня вероятности. В Англии есть несколько маньяков-убийц. Если бы один из них внезапно напал на Заслуженного Государственного Деятеля, тот был бы рад, если бы у него при себе оказался револьвер для самозащиты. Тем не менее он отказался от ношения револьвера. Однако факт остается фактом: один маньяк-убийца может внезапно на него напасть.

Следовательно, аргумент, что раз одна страна может нарушить слово, немыслимо, чтобы другие отказались от обороны, лишен смысла. Конечно, я вложил эту бессмыслицу в уста Заслуженного Государственного Деятеля, поскольку они действительно отражают характерный способ рассуждения на мирных конференциях, то есть решимость политиков не рисковать. Их философия, по-видимому, заключается  в том, что если ты идешь на риск, то рискуешь всем и становишься предателем, а если ты патриот, твой долг — ничем не рисковать. Более того, безопасность, которую они ищут, всегда носит скорее физический, чем моральный характер.

Если читатель посмотрит на свою личную жизнь сквозь призму такого риска, он осознает,

I) что от многих возможных опасностей мы вообще не ищем никакой защиты;

II) что защита от некоторых опасностей, которую мы все же нашли, часто оказывается бесполезной;

III) что от определенных опасностей моральная защита гораздо надежнее физической.

Первые два факта настолько самоочевидны, что не нуждаются в иллюстрациях. Что касается третьего, можно, пожалуй, указать, что никакая сила не удерживает чью-либо жену от того, чтобы сбросить туфли и чулки во время дневного визита к викарию. Но у человека есть полная моральная защита от такой беды. Только дурак (или, возможно, политик, только что вернувшийся с мирной конференции) будет настаивать на том, чтобы она носила неснимаемые чулки.

Действительно, если все страны Европы обязуются отказаться от войны, любая страна, готовая нарушить свое обязательство, сможет навязать свою волю другой стране (насколько это вообще можно сделать силой). Но само по себе это еще ничего не значит. Что нам следует учитывать, так это вероятность того, что какая-то из стран нарушит обязательство.

Итак, давайте рассмотрим возможность того, что Англия не сдержит данное ею слово. Король дал слово, почтенный мистер Болдуин поклялся всем, что ему дорого, стоя в тени Кенотафа, редактор Morning Post у алтаря своей деревенской церкви поклялся отказаться от войны, распространения слухов о войне и подстрекательства к войне… Что же произойдет дальше? Редактор на передовице требует начать военные действия против Германии, Кабинет министров принимает решение о мобилизации, Король подписывает указ в Совете, и весь народ ликует. Вероятно ли это? Разве даже самый ярый патриот будет обсуждать такую возможность? Мы знаем, что такому просто не бывать.

Нас называют «Коварным Альбионом», но этот Коварный Альбион беспокоит не его собственная добросовестность, в которой он уверен, а добросовестность других стран, в частности Германии. Другим странам, особенно Германии, это должно показаться забавным. Однако давайте отнесемся к этому вопросу серьезно и рассмотрим возможность того, что клятву нарушит Германия.

Сейчас непросто говорить о Германии, потому что Германия сегодняшнего дня — не то же самое, чем она может стать завтра. В любом случае Германия, которая принесет клятву, уже не будет нынешней Германией. Если Германия даст клятву, она а) признает, что новая европейская война будет катастрофической, б) будет удовлетворенной Германией. Позвольте напомнить читателю о порядке (ведь именно порядок имеет значение), в котором были предприняты шаги к Миру.

Первый шаг: Осознание того, что Всеобщий Мир — жизненная необходимость для Европы

Второй шаг: Условное согласие на Мир при удовлетворении определенных претензий

Третий шаг: Урегулирование претензий. Отказ от войны

Четвертый шаг: Полный отказ от наступательной и оборонительной войны

Германия (удовлетворенная по меньшей мере внешне) достигла четвертого шага и приняла на себя соответствующие обязательства со всей предлагаемой торжественностью. Нарушит ли она данное ею слово?

Могу лишь сказать, что совершенно уверен в том, что не нарушит и не сможет нарушить, ибо нарушить клятву для нее было бы столь же морально немыслимо, как для Франции или Англии. Более того, для Германии клятва будет даже более обязывающей, чем для Франции, и не потому, что я ставлю честь Германии или ее стремление к миру выше, чем Франции, а потому, что первая как раз известна своей чувствительностью к иностранному мнению, а вторая — своей нечувствительностью. Мне могут возразить, что в последней войне Германия нарушила свое обязательство не вторгаться в Бельгию. Совершенно верно, но она не чувствовала себя спокойно, пока не соорудила «свидетельства», что Франция была готова нарушить обязательства первой. Даже сейчас из всех пунктов мирного договора больше всего Германию возмущает тот (даже больше пунктов, повлекших для нее прямой материальный ущерб), который возлагает на нее ответственность за развязывание войны. Даже сейчас, когда она, как кажется, поклоняется грубой силе больше, чем когда-либо прежде, Германия демонстрирует постоянное и удивительное для других стран желание оправдаться в глазах всего мира. Муссолини никогда так не заботился о моральных суждениях с чьей-либо стороны. В аналогичных обстоятельствах Франции и даже Англии тоже было бы все равно. Германия больше всех прочих государств нуждается в обладании «моральной правотой в собственных глазах».

Итак, вся суть клятвы, которую я изложил, заключается в следующем: ни одна страна не сможет нарушить данное ею слово и оставаться при этом в ладах с собой; никто не сможет нарушить клятву, не осознавая, что стал клятвопреступником. Обязательство отказаться только от агрессии, обязательство, зависящее от его соблюдения другими, обязательство, обусловленное чем бы то ни было внешним, не имеет никакой силы. Европейские страны доказали это сотней миллионов трупов, и после такого доказательства словосочетание «честь страны» вызывает лишь презрительную ухмылку. Поэтому обязательство должно быть абсолютным: как только национальное сознание окажется лицом к лицу с самим собой в смертельной ситуации, честь страны начнет что-то да значить.

(И все же факт остается фактом: Германия может нарушить слово. Поэтому немыслимо, чтобы страны отказались от обороны.)

А я говорю, что немыслимо, чтобы Германия или любая другая страна нарушила слово. Я говорю: невозможно, чтобы она предала доверие. Никакие «санкции», никакая «безопасность» не делают вторжение во Францию невозможным. Санкции и безопасность могут лишь сделать вторжение опасным и дорогим. Принесение клятвы в том виде, в каком я предлагаю, сделает вторжение во Францию невозможным. Оно сделает его «невозможным» в единственном смысле, в каком оно вообще может быть невозможным, то есть невозможным с нравственной точки зрения.

Я призываю Заслуженного Государственного Деятеля положиться на свое воображение, а не на знание истории. Я предлагаю ему попытаться представить эту грандиозную и скоординированную попытку держав упразднить войну, представить этот торжественный момент, когда великие государственные мужи клянутся перед Богом всем тем, что считают священным, раз и навсегда отказаться от применения вооружения друг против друга. Этот обет будет принят без какой-либо оглядки на прошлое, напротив, он подразумевает явное отречение от традиций и патриотизма прошлых эпох и признание абсолютного характера этого обета. Пусть Заслуженный Государственный Деятель представит себе эту торжественную церемонию, как ее транслируют по всему миру на экранах и через громкоговорители. Пусть представит (если, конечно, сможет) человека, который поклялся честью, но нарушил эту торжественную клятву и в эту самую секунду понял, что завтра в каждом кинотеатре самого маленького городка, возле каждого граммофона каждого дома все узнают о его бесчестье.

Никакое знание истории не поможет Заслуженному Государственному Деятелю по достоинству оценить это священнодействие. Его автоматическая реакция на любые «обещания» всегда отражала реалистический взгляд, согласно которому обещания даются для того, чтобы их нарушать, а договоры легко разрываются. Пусть он забудет о традиционном недоверии прошлого и представит себе неисторическую традицию, заложенную неисторической церемонией. Насколько необходимо было по-новому осмыслить войну, какой она стала сегодня, настолько же необходимо по-новому осмыслить Мир таким, каким он может стать завтра.

2

Сочувствующий читатель. Насколько я понимаю, высшая ценность предлагаемой вами клятвы, помимо торжественности и публичности, которой она окружена, заключается в том, что это абсолютное обещание, не оставляющее никакой лазейки для самооправдания.

М. Да.

С. Ч. То есть если ты нарушил слово, значит, ты нарушил слово, и ссылки на то, что другой тоже его нарушил, больше не будут служить оправданием.

М. Да.

С. Ч. А моральная сила, которая удержит страну от нарушения слова чести, — это всеобщее осуждение, которое последует за таким предательством? Ужас цивилизованного мира, так сказать.

М. Моральная сила, которая удерживает человека чести от того, чтобы нарушить данное слово, называется честью. Моральная сила, которая удерживает человека бесчестного от того, чтобы нарушить слово, — желанием сохранить видимость чести.

С. Ч. Я хотел сказать вот что: лжец может быть удержан от лжи общественным мнением людей, верных своему слову. Но его не удержит от лжи мнение других лжецов. Разве не может одна вероломная страна по старой традиции убедить себя, что все остальные страны собираются нарушить свое слово, и, убедив себя в этом, прибегнуть к оружию? Тогда «ужас цивилизованного мира» будет для нее значить не больше, чем «притворное отвращение» стран, столь же виновных, как и она сама. Если бы этой вероломной страной была Германия, она успокоила бы свою совесть такой мыслью: «Мы попытались установить традицию чести между нациями, но Франция показала, что это невозможно. Теперь очевидно, что чести между нациями не может быть, и только лицемер может утверждать обратное».

М. Германия — единственная страна, которая «прибегнет к оружию»?

С. Ч. Да, хотя она будет убеждать себя, что Франция сделала это первой. Я предполагаю, что возможность лазейки для самооправдания остается. Я согласен с тем, что ее быть не должно. Но она сохраняется. Думаю, Гитлер вполне мог бы убедить себя и своих соотечественников, что Европа взяла на себя невыполнимые обязательства и тем самым освободила себя от них.

Сочувствующему Читателю тоже следует потренировать свое воображение. Ни одна страна не «прибегает к оружию» внезапно просто ради развлечения. Если бы английские летчики прилетели в Италию через год после того, как Европа отказалась от войны, и сбросили бомбы на Рим, они сбросили бы их с какой-то целью. Предположительно, Италия была в курсе этой цели; предположительно, между Англией и Италией возник спор относительно этой цели. По условиям обязательств, о которых я говорю, такой спор должен быть передан арбитражу. Виновная Англия не смогла бы убедить себя в том, что она готова сдержать слово, но Италия отказалась от арбитража. Италии достаточно будет объявить о согласии на арбитраж в соответствии со своими обязательствами, и ее честь не пострадает. Если английские летчики после этого все равно сбросят бомбы на Рим, трудно представить, какие остатки чести сохранят английские государственные деятели даже среди себе подобных. Но, конечно, такое применение оружия немыслимо.

Однако давайте обсудим немыслимое. Или скорее так: давайте обсудим нечто, что не кажется таким уж немыслимым патриоту — возможность того, что Германия, по-прежнему вооруженная (или втайне перевооружившаяся), нарушит данное ею слово и потребует что-то от беззащитной Англии. Что тогда?

Тогда, вероятно, если она этого очень сильно хочет, она это получит. Я говорю «очень сильно», потому что после этого ей некуда будет скрыться от публичного бесчестья и позора. У нее не будет никакого оправдания ни перед собой, ни перед миром. Зато будет предательство настолько черное, что на его фоне нарушение нейтралитета Бельгии покажется столь же безобидным проступком, как самая невинная ложь. Если потребность Германии была настолько сильна, она могла быть удовлетворена на мирной конференции, в рамках которой удовлетворялись все насущные запросы в стремлении достичь мира. Если же эта потребность возникла позже, возможно, Англия будет готова удовлетворить ее теперь.

Если же нет…

Тогда, вероятно, Германия возьмет желаемое — точно так же, как взяла бы, если бы объявила Англии войну и победила в ней.

Идея немыслимая для старорежимного патриота.

Но ее нельзя назвать немыслимой для англичан и англичанок, знающих, что война есть зло, любящих Англию, считающих, что высшие добродетели суть добродетели моральные, и сильнее обеспокоенные честью своей страны, чем ее владениями. Она не более немыслима и не более страшна, чем мысль о том, что в дом может вломиться взломщик и украсть вещи.

Англия бы что-то потеряла (и об этой потере могли бы сожалеть все англичане), но она не потеряла бы свою честь, потому что только святость ее слова сделала бы этот материальный ущерб возможным. Она не потеряла бы свою гордость, потому что сознательно приняла бы «поражение», которое претерпела, ради спасения планеты. Я гордился бы одной только мыслью, что Англия может пойти на такой риск.

Я гордился бы мыслью, что Англия рискнула чем-то ради дела, выходящего за ее пределы. Патриоты мы или просто мужчины и женщины, любящие свою страну, — мы хотим гордиться Англией. Как гордость за свою страну может быть достойным качеством, если мы будем гордиться только материальными владениями? Человеку трудно гордиться своей фамилией, если на протяжении веков его семья не проявляла ничего более благородного и бескорыстного, чем решимость не допускать посягательств на свою собственность. Великие державы, веками вдохновлявшие столько патриотов, не предложили им никаких других источников вдохновения. Они не провозгласили более высокого идеала, чем преследование собственных интересов и самозащита. Готовность любой великой державы сражаться из-за чего угодно или вообще не из-за чего, готовность великих государственных деятелей жертвовать чужими жизнями ради национальных амбиций выставлялись напоказ так пышно и с таким постоянством, что теперь воспринимаются как должное. Если это добродетели, никто не будет отрицать, что они у Англии есть. Если бы Англия сейчас искала новую добродетель, если бы она пошла на жертвы ради дела Мира и спасения планеты, то на каждого крикливого патриота пришлось бы по тысяче тихих англичан и англичанок, чувствующих в своих сердцах гордость слишком глубокую, чтобы выразить ее словами.