«Верховный глава торговцев мыслью»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Перевод сделан по изданию: Les Français peints par eux-mêmes. Paris: L. Curmer, 1841. T. 4. P. 322–334.

Перевод выполнили участники мастерской «Художественный перевод с французского языка» (Литературные мастерские Creative Writing School под руководством Веры Мильчиной, ведущего научного сотрудника ИВГИ РГГУ и ШАГИ РАНХиГС) Анна Айунц, Матвей Ануров, Наталья Бухтоярова, Елизавета Дреер, Наталья Коваленко, Анна Кондратьева, Мария Куликова, Екатерина Лобкова, Дарья Неудачина, Анна Серегина, Дарья Смирнова. Аркадий Тесленко.

* * *

Элиас Реньо

Издатель

Издатель! Грозная сила, что открывает дорогу талантам и помогает им! Волшебный талисман, что отворяет врата бессмертия, магнитная цепь, что служит мысли проводником и рассылает ее повсюду тысячью сверкающих искр; таинственная связь, что соединяет умы; о издатель, почему я не нахожу для тебя определения? Я видел, как смиренно взывают к тебе и как яростно на тебя нападают, как тебя преследуют с мечом и как приветствуют с кадилом; я видел, как князья литературы ожидают твоего пробуждения, словно выхода могущественного монарха, и как безвестнейшие писатели швыряют в тебя камни, словно в презренного тирана. Предмет надежды и гнева, уважения и ненависти, как назвать тебя, не греша ни несправедливостью, ни предвзятостью? «Небесный ангел или демон зла»[1], обожать мне тебя или проклинать? Назвать ли тебя нашим Провидением? Но без нас ты ничто. Назвать ли тебя нашим злым гением? Но ведь и мы ничто без тебя. Ты опыляешь цветы нашей славы, но ты же пожинаешь ее плоды. Ты солнце, чей живительный свет несет нам признание, но твои же ненасытные лучи осушают денежные потоки, бьющие из скважин, которые мы разрабатываем. Как ни стараемся мы обрести независимость, мы зависим от тебя во всем. Как ни желаем сбросить твое иго, нас связывает одна судьба, потому что ты если и не бог литературы, то во всяком случае ее первосвященник.

В чем же источник этих разногласий — столь серьезных, что вражда писателя и издателя становится войной более чем гражданской, plus quam civilia bella[2]? Отчего же две стихии, не существующие одна без другой, вступают меж собой в борьбу? Необыкновенная битва, странная схватка, в которой соперники могут сражаться, только помогая друг другу, и в которой нельзя одержать победу, не разделив тяготы поражения!

Истинная сила литературы в согласии писателя и издателя. Разлучить их все равно что разорвать душу и тело, дух и материю. Вот почему не в добрый час решили литераторы объединиться для борьбы против книгопродавцев. Не ведет ли это в действительности более к разобщению, нежели к сплочению? Не напоминает ли старый бунт частей тела против желудка[3]? Парнас ныне воздвигся в ресторане Лемарделе[4], но некому в девятнадцатом веке прийти на смену мудрому Агриппе Менению.

Впрочем, издатели не вправе отрицать, что они, пожалуй, сами дали повод к этой войне. И писательское самолюбие виновно в ней куда меньше, чем издательская алчность. Издатель часто хвастается тем, что служит банкиром для талантов, и важность этой роли трудно отрицать. Но часто он делается для таланта также и ростовщиком; а коль скоро в таких финансовых операциях заимодавцу закон не писан, грех пренебрегать хорошими возможностями. В таком случае пусть издатель не удивляется, что время от времени жертвы восстают против своего угнетателя. А главное, пусть уверится, что, если в литературной иерархии он стоит ниже писателя, в иерархии промышленной он должен стоять выше торговца.

Что же касается писателей, они, возможно, слишком часто предаются воспоминаниям о благословенных днях, когда их предшественники процветали под щедрым покровительством какого-нибудь могущественного мецената. Теперь же, когда подобные высокородные господа повывелись, республика словесности хотела бы возложить их обязанности на издателя, не балуя его, однако, никакими почестями. Очевидно, что этому новому Меценату литераторы не могут сказать:

«О, Меценат, царей древнейших порожденье!» —

но очень хотели бы подписаться под следующей строкой:

«Мое сокровище, оплот и украшенье!»[5].

Однако — Боже всемогущий! — чего можно требовать от мецената, скованного сроками платежа? Вспомните о его вексельной книжке, истинной «черной книге» коммерсанта; взгляните на эти страницы, исписанные мрачными цифрами и грозными датами. В этих бледных иероглифах скрыто не одно унылое стихотворение, и каждый из этих значков может вмиг обернуться ужасным призраком, что преследует дельца за конторкой, вьется у его изголовья и тычет пальцем в очередную неумолимую цифру. Без сомнения, есть на свете демон — ненавистник кредита; именно этот демон терзает тех, кто заключает срочные сделки, и вселяет в должника тревогу при мысли о каждом векселе.

Возможно ли хотя бы помыслить о прекрасной роли мецената, будучи обремененным подобными заботами? Покровительствовать литераторам по силам только тому, кто наслаждается сладостным досугом и полным кошельком, иначе говоря, исключительным блаженством, которое к самому удачливому издателю приходит лишь по прошествии многих лет.

Поэтому давайте не будем требовать от издателя больше того, что он может нам дать, чтобы быть вправе требовать от него всего, что нам причитается. А главное, давайте не будем из-за глупой досады объявлять ему войну столь нелепую и столь кощунственную. Предлагаем ли мы мир или принимаем его, это не будет с нашей стороны ни милостью, ни уступкой; это договор, обязательный по самой природе вещей.

Однако, хотя издатель неотделим от литературы, которой он служит, у него есть собственная индивидуальность, собственное лицо, которое достойно отдельной графы в классификации коммерсантов.

Издатель — верховный глава торговцев мыслью. Но ниже его стоят многообразные разновидности этой породы, довольно любопытные для изучения, хотя и с трудом поддающиеся описанию, поскольку здесь каждый исполняет великое множество обязанностей.

Начнем с самых непритязательных — с уличных книгопродавцев[6].

Кто из нас хоть раз не перебирал пыльные тома, разложенные в любое время года на парапетах вдоль Сены, от набережной Орсе до моста Парижской Богоматери? Кто не проводил долгие часы, рыская среди сокровищ этих кочевых магазинов, тревожа нескромною рукою живых и мертвых, почивающих в пыльных сундуках? Здесь бок о бок теснятся бывшие любимцы богов и несчастные жертвы истощенной музы, гении, прославленные в веках, и герои, забытые на следующий же день, авторы бессмертные и мертворожденные. Здесь толпятся наглые самозванцы и скороспелые честолюбцы, самонадеянные посредственности и падшие величия. Хозяйство уличного книгопродавца являет собой истину, глас народа, предвестие вердикта потомков. Если автор хочет узнать, чего на самом деле стоит его талант, пусть навестит такого торговца. Пусть возьмет в руки детище своего ума, нагое, лишенное прежнего очарования, запачканное губительным прикосновением любопытного прохожего, и расспросит бесстрастного сторожа этих развалин. Автор, конечно, возрадуется, если окажется, что цена его творения в три-четыре раза превосходит стоимость бумаги, на которой оно напечатано, ведь это будет означать, что его слава не окончательно канет в Лету.

Уличный книгопродавец — вылитый персонаж Вальтера Скотта, из числа тех, кого шотландский романист называет old mortality[7]; он также с полным правом может именоваться хранителем гробниц. В его сухих морщинистых чертах читаются одновременно важность антиквара, лукавство писателя и холодность торговца. Кажется, что он, как и его книги, современник самых разных эпох. Он имеет вид разом и стоический, и страдальческий, и простодушный, и пресыщенный. Среди всех предпринимателей не найдется более покладистого, более смиренного в своем терпении. Одни полчища любопытных всех возрастов уже перерыли вверх дном его ящики; другие поторговали[8] поочередно все сочинения со всех многочисленных полок и, с ожесточением поспорив о жалкой уступке на бедность, отправились дальше своей дорогой, не потратив ни сантима. Наконец, третьи, сущие нахлебники, наскоро глотают страницы толстого тома в четвертую долю листа и устраивают себе таким образом кабинет для чтения под открытым небом, не платя ни за час, ни за книгу; а уличный книгопродавец смотрит на них и не ропщет. Добрый старик! Ты снабжаешь первыми книгами скромную библиотеку начинающего автора, ты даришь последнее прибежище знаменитостям, зажившимся на этом свете. Ты открываешь и закрываешь храм славы; писатель встречается с тобой на двух оконечностях своей карьеры; в литературе ты первое и последнее слово гения, начало и конец всех вещей.

Между уличным книгопродавцем и букинистом пролегает такая же пропасть, как между поэзией и реальностью. У букиниста есть лавка и приказчик: он словоохотлив и настойчив, не терпит, чтобы от него уходили без покупки, каждый вечер выпивает чашечку кофе в «Прокопе» и может позволить себе иметь собственное мнение[9].

Букинист предпочитает все древнее, радуется пергаментам, благоговеет перед эльзевирами[10] и приходит в почти религиозный экстаз, перелистывая готические служебники. Для него имеет ценность только та книга, автор которой умер по меньшей мере сто лет назад. Вольтера он считает слишком молодым, а Монтескье слишком новым. Что же касается живых, то их он не знает и знать не хочет, однако это не мешает ему беспрестанно сокрушаться об упадке хорошего вкуса.

Букинист появляется на аукционах после похорон, банкротств, исчезновений. Это стервятник, подкарауливающий любые несчастья. Он в превосходных отношениях с аукционистом и благодаря этому могущественному влиянию дешево приобретает на торгах приглянувшиеся ему старые книги.

Существуют букинисты менее простодушные и более опасные, которые покупают книги у профессиональных воров, но опаснее всего те, кто за бесценок скупают у школьников издания классиков. Первые лишь подпитывают порок, на исправление которого у общества уже не осталось надежды, вторые сеют семена порока в сердцах еще незрелых и поощряют его рост. Взгляните на этого юного ученика, который только что обратил в звонкую монету мудрость своих наставников. Уверяю вас, этой вороватой походкой он направляется вовсе не к материнскому дому. Его сердце уже потеряло невинность, его телу недолго хранить чистоту. Хорошо еще, если эта торговля классиками не увлечет его к искушениям более пагубным, если доступные утехи преждевременного разврата не приведут его из объятий куртизанки на скамью подсудимых. Какое преступное равнодушие позволяет существовать этим складам похищенного, наименьшее зло которых состоит в том, что они порочат книжное дело? И если бы еще эти места были скрыты от взоров юношества, если бы они находились вне его досягаемости, опасность была бы куда меньше, ибо юношество само не ищет бесчестья. Но владельцы этих притонов, руководствуясь подлым расчетом и словно в насмешку над целомудрием, устраивают свои заведения в окрестностях коллежей, чтобы юноши могли без труда во всякое время познавать порок[11].

Коль скоро мы заговорили о язвах книжного дела, поспешим обратить внимание на тех алчных спекулянтов, что повсюду выискивают несчастных коллег, чтобы скупить у них по дешевке самые лучшие издания. Стуча в двери тех, на кого давят неотвратимые сроки, эти ростовщики нового сорта отмечают роковым крестом драгоценные партии книг и, сбавляя цену тем сильнее, чем страшнее опасность, лишают издателя всякой надежды на будущее. Шакалы книжного дела, они повышают или понижают цену на произведения искусства, отчего страдают как издатели, так и авторы. В самом деле, когда книга продается задешево, это губит ее репутацию и публика привыкает видеть в ней не плод ума, а обесцененный товар.

Мы не станем долго останавливаться на комиссионерах, маклерах и прочих посредниках, что зарабатывают на скидках и на так называемом тринадцатом экземпляре[12]. Им, как любым торговым посредникам, предъявляют упреки экономисты, возлагающие вину за все беды промышленности на розничных торговцев, стоящих между производителем и потребителем. Это суровое правило, которое может считаться справедливым, когда речь идет о предметах первой необходимости, совершенно неприменимо к изделиям, удовлетворяющим потребности ума и дарующим наслаждения идеальные. Ведь если физические потребности сами заявляют о себе и требуют немедленного удовлетворения, то потребности интеллектуальные нуждаются для своего развития в возбуждении и поощрении. Так вот, в книжном деле этим занимаются посредники: они пробуждают ленивые умы и разжигают угасающее любопытство. Сколько книг остались бы незамеченными, если бы не сноровка посредника! Сколько произведений не вышли бы за пределы узкого круга читателей, не обеспечивай им посредники то широкое распространение, что приносит успех и множит славу. Если издатель владеет богатыми источниками книжного дела, то посредники становятся благотворными каналами, которые проникают в публику и приносят ей самые разнообразные литературные сокровища.

Одни посредники довольствуются простой комиссией и принимают товар лишь тогда, когда его сбыт заранее обеспечен. Другие же выкупают книги на свой страх и риск и собирают произведения всех эпох. Именно их и следует именовать книгопродавцами.

Книгопродавец торгует в лавке, платит налог, отбывает дежурство в национальной гвардии и мало расположен заниматься искусством для искусства. Он более всего гордится своей практичностью, ценит лишь вещи реальные и утверждает, что поэзия хороша только в книгах, а из отношений общественных ее следует старательно удалять. Все силы своего воображения он посвящает финансовым расчетам, литературные произведения оценивает с точки зрения прихода и расхода, о достоинствах книг судит по журналу заказов, а репутации мерит числом проданных экземпляров.

Он вообще лишен литературных притязаний, равнодушен к нуждам писателей и ни за что не рискнет иметь дело с какими-либо произведениями, кроме тех, которые давно стали общественным достоянием. Живя за счет чужой готовой славы, он восклицает, что литературы больше нет; никогда не платя за авторские права, он посыпает голову пеплом, скорбя об алчности литераторов. Впрочем, следует заметить, что мы рисуем здесь портрет книгопродавца старой закалки. Новое поколение, возможно, не так хорошо разбирается в торговле, но зато лучше осознает ценность своей профессии.

На этот счет любопытные выводы можно было бы сделать, если сопоставить перевороты в литературе с развитием книжной торговли. В древнем Риме существовали переписчики книг — librarii; позже появились bibliopolæ — торговцы книгами[13]. Как все ремесленники, и те и другие были либо рабами, либо вольноотпущенниками. Но в странах, где процветало рабство, не могло быть и речи о свободной конкуренции, ведь все сколько-нибудь богатые библиофилы использовали для копирования произведений, в основном греческих, своих рабов. А поскольку большинство таких подневольных копиистов умели лишь перерисовывать буквы, не понимая содержания, то в их труды вкрадывалось множество неточностей, которые не раз смущали ученых. Очень возможно, что многими вариантами, ставившими в тупик мудрых комментаторов, мы обязаны небрежности какого-нибудь парфянского или галльского раба.

Женщины тоже становились переписчицами, librariæ. В доме Оригена, который был большим библиоманом, служили переписчицами сразу несколько молодых девушек, puellæ, которые выполняли свою работу с большим усердием и точностью.

При римских императорах книжное дело приобрело особую важность, а bibliopolæ составили отдельный цех торговцев со своими правилами и привилегиями; благодаря этому копии стали более аккуратными, каждый из книгопродавцев считал делом чести выдавать рукописи без ошибок, sine menda; самый известный из них, Трифон[14], современник Квинтилиана[15], хвастался тем, что на него работали переписчиками только ученые мужи. Он был Анри Этьенном[16] своего времени; недаром его прозвали доктор-копиист, doctor librarius.

В то время книготорговля процветала также в Лионе, Марселе, Бриндизи и Партенопее[17].

Уже тогда в этой отрасли трудилось множество людей. Помимо переписчиков, существовали склейщики[18], glutinatores, и переплетчики, compactores. Последние при помощи пемзы шлифовали кожу, в которую оборачивали книги. Они же часто покрывали книги экстрактом кедра, чтобы защитить их от червей и влаги (a tineis et carie). Наконец, были люди, которые красной охрой, пурпуром или киноварью выводили заглавия.

Книжная торговля в Риме происходила на специально отведенной для того улице, именуемой Аргилет; множество книжных лавок располагались также на форуме, поблизости от храма Вертумна[19].

Римские bibliopolæ вывешивали афишки с заглавиями основных своих изданий на колоннах вестибюля[20], а с заглавиями прочих — на дверях своих лавок, как это нынче делается в кабинетах для чтения.

Не в наши дни родились и книготорговые мистификации. Римским книготорговцам также частенько приходилось подписывать новую книгу именем модного автора, а когда обман раскрывался, выяснялось, что книга уже распродана. Гален признается, что и его имя однажды было похищено[21]. Из чего мы заключаем, что плагиат — изобретение отнюдь не современное и что даже контрафакцию и ту бельгийцы придумали не самостоятельно.

Цена книг менялась в зависимости от репутации сочинителя; самыми же дорогими слыли те, что написаны автором собственноручно. Но не стоит думать, что римские библиофилы охотно бросали деньги на ветер: Авл Геллий сообщает[22], что рукопись «Энеиды» отдавали за двадцать золотых (один золотой равнялся четырнадцати франкам). И это в ту самую эпоху, когда богачи выкладывали за одно-единственное блюдо сотню сестерциев, что по нашему счету составляет двадцать тысяч франков! Варвары, конечно, совершили благое дело, разрушив империю, где кулинарию ценили так высоко, а литературу — так низко.

Но хотя эти грубияны и отомстили за попрание хорошего вкуса, они распугали и писателей, и издателей, так что у литературы, укрывшейся в монастырях, не нашлось иных защитников, кроме монахов, которые долгое время оставались единственными авторами и единственными копиистами.

В наши планы не входит рассмотрение всех превратностей этого ремесла; мы хотели только указать, что во все века книгопродавец и писатель были связаны неразрывными узами.

Так, в эпоху Реставрации, когда мысль, долго томившаяся под гнетом Империи, обрела новую свободу, книжное дело в Париже внезапно пошло в рост, а издатель сделался важной общественной персоной. Собственно говоря, именно эта эпоха и породила издателя. Он явился на свет под счастливой звездой Хартии, убаюкан был заботливыми руками либерализма, а взращен литературными оргиями романтической школы. Первый этап его жизни прошел в Деревянной галерее[23], средоточии промышленной деятельности и порочного безделья, прокуренном приюте литературы и проституции, воистину новом Вавилоне, где сталкивались люди всех званий, где сближались противоположности, где встречались нищета и роскошь, юность и дряхлость, где с начала и до конца его существования царил разврат и где можно было отыскать все, за исключением свежего воздуха. Там, на узком клочке земли, трудились три издателя, в полной мере воплощавшие литературную промышленность в ее прошлом, настоящем и будущем. Первого звали господин Пети, и на трухлявом фронтоне его лавки строгими заглавными буквами было выведено: КНИГОПРОДАВЕЦ ЕГО КОРОЛЕВСКОГО ВЫСОЧЕСТВА. Господин Пети был одет на старинный лад: он носил коричневый кафтан, короткие штаны, пестрые чулки и башмаки с пряжками, а в панталонах и сапогах прозревал революционную заразу; пудра, голубиные крылья и тощая коса[24] свидетельствовали о его приверженности старому порядку вещей, а полки его магазина, на которых громоздились издания монархические и религиозные, в первую голову сочинения господ Бональда и Фрессину[25], обличали в нем проповедника благонадежных правил.

Неподалеку, в лавке господина Дюмолара, разбили лагерь литераторы противоположных взглядов. Эта лавка была лабораторией либерализма, местом встречи писателей-скептиков из «Минервы»[26], трибуной фанатичных сторонников разделения властей. После Вольтера и Жан-Жака лучше всего у Дюмолара расходились произведения господина де Жуи[27], история инквизиции Льоренте[28], «Краткая история происхождения всех культов» господина Дюпюи[29].

Третьим издателем и тогдашним властителем французского книжного дела был господин Дюсайян[30]. Вопреки ужасному виду логовищ, составлявших Деревянную галерею, ему удалось сообщить элегантность своей лавке и, восторжествовав над потемками и теснотой, окружить себя блеском и величием. У него собирались отважные поэты, байронические гении, взъерошенные любимцы славы. Этот смелый спекулянт с душой авантюриста придал книжному делу импульс, в котором, как и в любой дерзости, было что-то грандиозное. Будучи романтиком как в торговле, так и в выборе произведений, он открыл для издателей более широкую дорогу, на которую другие, наученные его уроками и даже его ошибками, ступили с меньшей опрометчивостью и большим успехом. Однако было у этого издателя достоинство, которое, особенно в ту эпоху, казалось странной аномалией, — способность вознаграждать талант, не скупясь. Поэтому все писатели поспешили прийти ему на помощь в трудные дни и даже сегодня, когда он больше не может быть им полезен, они бескорыстно отдают дань его безмерной щедрости.

Деревянных галерей давно уже нет, а под сенью пришедших им на смену регулярных колоннад не осталось и следа от прежних промышленных богатств[31]. С изгнанием законных гетер иссяк источник интереса провинциалов и иностранцев, и сейчас не один торговец сожалеет о прибыльной безнравственности этого развеселого соседства[32].

Покинув Пале-Руаяль, издатели рассеялись по всему городу; с той поры они разделились на виды и роды: на классических, романтических, политических, религиозных, философских, медицинских и юридических. Однако к какому бы разряду ни принадлежал книгопродавец, он с жаром отстаивает мнения тех оракулов, чьими творениями торгует.

Классический издатель презирает легкую литературу[33], придает большое значение выборам в Академию и вмешивается в интриги конкурентов.

Романтический издатель напускает на себя вид художника, носит усы и ездит верхом.

Политический, в зависимости от своего основного товара, рассуждает только о свержении власти или о злокозненности революций.

Религиозный издатель выглядит, как церковный староста, постится и задает обеды генеральным викариям: это гастрономическое причастие, субстанциональный символ торговли.

В медицинских книжных лавках вам предложат сочинения членов тех же сект, какие представлены на медицинском факультете: вы найдете там физиологов и френологов, гомеопатов и аллопатов, сторонников и противников вируса, контагионистов[34] и инфекционистов. В медицинских магазинах сама атмосфера дышит наукой, а приказчик имеет физиономию совершенно докторальную.

Вообще в нашу эпоху промышленного всемогущества издатель прекрасно понимает свою роль и ловко пользуется влиянием писателей, чтобы упрочить собственное положение. В самом деле, если вслед за знаменитым членом парламента мы должны признать существование у нас аристократии чернильницы[35], вполне естественно, что агентов этой аристократии следует считать феодальными баронами книжной промышленности. Поэтому современный издатель тщательно маскирует все, что напоминает о торговле, и принимает облик блестящего покровителя искусств. У него уже не конторка, а кабинет. Его магазины — это салоны; его приказчики — служащие; его покупатели — клиенты; вскоре, без сомнения, его кассир будет именоваться сборщиком налогов. В его изысканных апартаментах все проявления роскоши призывают к расточительности и гонят мысли о бережливости. И вправду, если под ногами лежит ковер, а вокруг сияют канделябры, лишь зеленый провинциал дерзнет торговаться. Искусное расположение книг в сверкающих переплетах с фантастическим орнаментом настолько удачно гармонирует с великолепием обстановки, что потрясенный любитель, кажется, не столько заключает сделку с богом торговли, сколько приносит жертву в храме муз.

Другое дело — кабинет издателя. Салон должен быть роскошен, потому что он открыт для публики, которая покупает и платит: это служит хорошим примером. Кабинет же предназначен для простых смертных, которые продают и зарабатывают, иначе говоря, для писателей и художников, поэтому он должен выглядеть более просто и в то же время более учено. Несколько избранных картин, статуэтки, барельефы из гипса, гравюры без надписи демонстрируют тонкий вкус издателя; эльзевиры, образцы шрифта Дидо[36], несколько медалей Гутенберга[37] свидетельствуют о его глубоком уважении к типографскому искусству, а прекрасные экземпляры классиков, стоящие рядом с книгами нескольких авторов новой школы, словно напоминают писателям, что они имеют дело с судьей, способным оценить по достоинству их сочинения и поспорить о цене.

В последние несколько лет среди издателей возник новый класс — иллюстраторы.

Иллюстрация — это обращение к чувствам и в то же время новое произведение мысли, это соблазн отчасти материальный и в то же время знаменующий счастливый союз художника и писателя. Украшение книги и помощник типографа, ясный, толкующий сам себя иероглиф, иллюстрация приобщает легкомысленных людей к строгим рассуждениям, а людям серьезным доставляет развлечение, не противоречащее требованиям ума. Однако, расширяя таким образом свои задачи, издатель умножает встающие перед ним трудности. Если он не хочет опуститься до роли продавца эскизов, он должен выказывать на этом новом пути точность глаза и чистоту вкуса, которые возвысят его до уровня художника. Когда живопись ставит свою прекрасную кисть на службу литературе, она тем самым приносит ей дань уважения. Но не следует жертвовать содержанием ради формы; не следует подавлять картину гигантской разукрашенной рамой; не следует представлять нам историю в ряде картинок и мысль в виде виньеток, как будто мы — нерадивые ученики. К сожалению, все это не просто предположения; мы говорим о том, что видели своими глазами. Самые грубые творения неумелого резца вторгаются в книги, достойные уважения, и вот результат: художества, которые зарождаются и развиваются, когда их объединяет рука мастера, осквернены бесплодным соитием и постыдным слиянием.

Есть издатели, которые в своей любви к художествам заходят так далеко, что обходятся вообще без художников. Они собирают старые гравюры, вырезают из них подходящих персонажей и создают картину из готовых деталей. Солдат Рубенса соседствует с дамой Тициана; Христос Рембрандта — с Мадонной Рафаэля; палач Сурбарана — с жертвой Миньяра. Все эти вырезанные силуэты располагаются на чистом листе бумаги. Клей довершает дело, и эта мешанина сначала попадает к горе-иллюстратору, а очень скоро уже марает страницы книги, которую именуют серьезной.

Страннее всего здесь то, что эти великие мистификаторы, обманывающие искусство и публику, в конце концов мистифицируют и сами себя, воображая, будто они художники. Собрав свои вырезки, они уверяются, что сотворили цельное произведение, дорожат работами, создателями которых себя считают, и прикидываются жертвами контрафакции.

Один творец иллюстраций при публикации стихов укорачивал слишком длинные строки, чтобы сохранить обрамление страницы. Он уверял, что потеря одного соединительного или разделительного союза не может причинить стихам ни малейшего вреда.

А что сказать о том, кто берется за иллюстрирование «Малых великопостных проповедей» Массийона[38] с целью использовать все оставшиеся типографские клише? Так как ассортимент заглавных букв у него не очень велик, он смело меняет начало абзаца, чтобы дать место затейливым инициалам, и слова апостола, принесенные в жертву печатной форме, умолкают под давлением издательской прозы.

Встречаются также издатели, считающие себя творцами идей и постоянно жалующиеся на то, что их, гениев, обкрадывают. Эти высокие умы видят в своих собратьях лишь контрабандистов, живущих обманом и грабежом. Невозможно опубликовать ничего нового, чтобы они не закричали: «У меня украли идею!» Защитникам литературной собственности стоило бы присмотреться к этому типу, который они породили; они бы увидели, к чему приводит их система.

Впрочем, мы должны признать, что в целом издатели — люди довольно просвещенные и не уступающие многим литераторам; но их самая частая ошибка заключается в том, что перед публикой они предстают в облике художников, а с писателями ведут себя как торговцы. Публике они без остановки твердят о своей великой самоотверженности, писателям — о своих финансовых тяготах, перед публикой разбрасываются самыми громкими и напыщенными словами, писателям же сообщают грустную правду жизни.

Таким образом, жалобы и обвинения взаимны и, возможно, взаимно справедливы; все дело в том, что никогда писатель и издатель не находятся в равном положении. В момент их встречи они принадлежат к совершенно разным сферам. Один — восторженный поэт, восседающий на треножнике; другой — хладнокровный торговец, трудящийся в лавке. Один смотрит на свое творение глазами отца, опьяненного любовью, другой — с безразличием конторского клерка. Один не обсуждает успех, ведь обсуждать успех значило бы в нем усомниться, другой не верит собственным впечатлениям, ведь они могут сбить его с толку; один мечтает о лаврах, другой — о контрактах. Итак, дипломатия не способна описать отношения этих двух сил, поскольку они устремлены к разным целям и не имеют общего языка.

Трудностей чуть меньше, когда издатель имеет дело с автором известным, который уже обрел рыночную стоимость. Что же до стоимости литературной, она волнует издателя очень мало; оспаривание дутых репутаций в его обязанности не входит. Почтительно подчиняясь решениям публики, он считает великими тех, чьи сочинения лучше всего продаются, и — демократ неведомо для себя[39] — смиренно провозглашает власть толпы. Будем надеяться, что правительство примет к сведению эти примеры и когда-нибудь решится взять за образец сие почтенное сообщество избирателей и избираемых.

Итак, бесполезно упрекать издателя в том, что он отдает предпочтение именам уже прославленным и безжалостно отказывает в снисхождении неведомым талантам, которые ищут лишь возможности заявить о себе. Ах! несомненно, очень больно видеть отвергнутым произведение, на которое возложены неизъяснимые надежды; видеть себя обреченным на молчание и безвестность, когда хочется наполнить мир шумом и светом! Какая жгучая мука в этой одинокой любви, когда творец изнемогает среди прекрасных творений, которые не может оплодотворить и которым не терпится быть представленными на суд толпы! Слава, репутация, богатство, вся будущность здесь, в этой отвергнутой рукописи; а если даже всего этого там нет, писатель верит, что есть, и самая прочность его иллюзий усиливает горечь его отчаяния. Но издатель, чье главное умение — избегать иллюзий, безусловно имеет право не доверять родительскому восхищению и отказывать в коммерческой солидарности энтузиазму, который еще не одобрен публикой. Для поэта неизвестность — лучезарная сфера, питающая воображение; для издателя — темная бездна, поглощающая средства. Стало быть, не ему решать эту страшную проблему; иначе он вполне может уподобиться алхимику, который в погоне за воображаемым золотом тратит настоящее, но вместо философского камня находит на дне тигля лишь горстку пепла.

Издатель не диктует вкусы публике, он их принимает; не создает репутации, а считается с ними. В самом деле, что делает талант талантом, если не всеобщее одобрение? А пока это одобрение не имело случая проявиться, откуда издателю знать достоинства таланта, скрытого под спудом? Должен ли он взять за критерий льстивые хвалы какой-либо партии? Но разве каждый литературный кружок не состоит из множества маленьких гениев, всегда готовых превозносить друг друга, невзирая на публику? Или издателю следует посоветоваться с фанатичными энтузиастами из секты, поклоняющейся своему пророку? Но пророк, которого всегда сопровождают мученики, вполне может превратить издателя в очередную жертву. Творцы социальных теорий могут, конечно, делать ставку на самоотверженность, но в теориях торговых ей места не было и нет. Наконец, должен ли издатель положиться на собственное суждение и, приняв на себя роль критика, подвергнуть присланную рукопись собственному анализу? Увы! Это значило бы погубить себя навеки; к тому же чем больше у издателя знаний, тем вернее его погибель. Ведь с помощью своих знаний он создает систему, и есть все основания опасаться, что система эта не согласуется с общим чувством, от которого зависит успех. Тогда издатель, пребывая во власти тщеславия и догматизма, начинает упорствовать, и предприятие его оказывается под угрозой из-за изъянов его философии. Вот истина, которую, быть может, больно произносить, но которую невозможно оспорить: издатель должен отречься от собственных вкусов, от собственных впечатлений, от собственных литературных предпочтений. Его теорией должен быть эклектизм, его вожатым — голос публики. Поэтому не говорите ему о неизвестном гении: для него гениален лишь тот, кто известен.

Впрочем, на каких несправедливостях основаны эти преувеличенные жалобы? Где они, эти многочисленные жертвы издательского недоверия? Кто они, эти славные гении, обреченные на забвение? Где рукописи, заточенные в портфелях и ожидающие запоздалой реабилитации? Вот уже двадцать пять лет как литературные сочинения множатся, наводняют все рекламные проспекты, бьют ключом из всех источников ежедневной прессы. Было бы поистине удивительно, если бы в наши дни сыскался гений, который по своей неизбывной скромности не сумел влить каплю в этот всеобщий потоп.

Автору, стало быть, нужно лишь одно — успех; тогда и он, в свой черед, сможет выказывать требовательность. И согласимся, он не упускает случая это сделать, ибо если безвестный талант и не получает воздаяния по делам своим, то нынешние знаменитости, напротив, весьма недурно умеют восполнить все, чего им по скупости недоплатили в прошлом. Однако разве не так же несправедливо со стороны писателя пускать в рост свою славу, как со стороны издателя — наживаться на безвестности таланта?

В отношениях с писателем издатель не должен быть ни господином, ни слугой, ни тираном, ни жертвой. Куда легче, нежели принято думать, примирить интересы ныне столь противоположные и заменить противоестественную войну системой, в которой нет ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых.

Очень важно, кроме того, чтобы автор, ослепленный самолюбием, не приписывал все славные триумфы себе одному. Бесспорно, талант есть первое условие успеха, но условие не единственное: нужно, чтобы талант этот был поддержан, подкреплен и рекомендован могущественным покровителем. Кому же и быть таким покровителем, как не издателю? Между тем роль его — не их легких. Сосчитал ли кто-нибудь все заботы, все хлопоты и жертвы, какими он себя обременяет, чтобы заставить свет принять произведение, им усыновленное? Знает ли кто-нибудь, сколько трудов он потратил, чтобы изучить вкусы публики, проникнуть в тайну ее прихотей и потрафить ее фантазиям? Ему надлежит уловить благоприятный момент, создать повод, использовать случай. Ему вручают неограненный алмаз, и его долг — заставить драгоценность засверкать тысячью граней, вспыхнуть под ослепительным солнцем рекламы.

Реклама в литературном промысле есть явление довольно новое и заслуживающее нашего особого внимания[40]. Если говорить только о крайностях рекламы, то нельзя не признать, что они смехотворны донельзя. Похвалы, оплаченные построчно, и патенты на бессмертие, расцененные по количеству столбцов, внушили законное недоверие к рекламным славословиям. Но в конечном счете реклама никогда не принималась за приговор в последней инстанции. Публика не дает себя одурачить и видит в рекламе просто-напросто усовершенствованное объявление. Если, впрочем, удачная ложь газетной рекламы подчас и покровительствовала изделиям посредственным, ее настойчивым увещеваниям случалось спасти от забвения книги, достойные известности. Ибо не следует скрывать от себя: толпа есть кокетка, жаждущая, чтобы ее завлекали; те, кто от нее зависит, должны за ней волочиться, и соблазны анонсов зачастую являются весьма кстати, чтобы растопить холодность публики и разжечь ее чувства. Голос, изо дня в день осаждающий ее слух, рано или поздно бывает услышан, и упорство, похожее на дань почтения, получает наконец заслуженную награду.

Кто же, в конце концов, тут больше виноват: издатель, для которого реклама стала тягчайшим налогом, или пресса, которой она служит источником незаконных прибылей? Если бы журналисты сочиняли рецензии справедливо и честно, оплаченные похвалы не имели бы хождения и издатель не прибегал бы более к рекламе, ведь она превратилась бы в дело затратное и пустое. Но газетчики занимаются не литературной критикой, а торговыми спекуляциями, и справедливость умолкает при виде растущих прибылей.

Когда издатель преувеличивает достоинства своего детища, он может быть вполне искренен, ведь не будь он сам убежден в достоинствах произведения, он не рискнул бы вложить в его публикацию собственные средства; другое дело — газетчики; они сознательно распространяют ложь и готовы повторять ее снова и снова, если только она будет оплачена; более того, это одна из важнейших статей их доходов; из-за таких постыдных договоренностей газеты попали в зависимость от книгопродавцев; ведь только книгопродавцы в течение последних десяти лет постоянно поддерживали периодические издания своими платными объявлениями и рекламой.

В чем действительно можно упрекнуть издателей, так это в том, что в их среде царят зависть и злоба. Они с легкостью превозносят литературные таланты писателей из своего окружения; часто они расточают похвалы даже слишком щедро. Но за собратом-издателем они не признают никаких достоинств: все его успехи случайны и рождены не умением, а хитростью; вместо того, чтобы отдать должное издателю, преуспевшему благодаря неустанным усилиям и острому уму, собратья предпочитают отнести успех на счет автора и, свирепо нападая на того, кто делает честь их профессии, эту профессию старательно принижают.

Эти злосчастные распри становятся особенно пагубными, когда вспыхивают между конкурентами. И вот разворачиваются ужасные баталии, звучат оглушительные залпы рекламных восхвалений, на которые противники не жалеют средств. Вскоре военные расходы превышают доход, который стоит на кону, и воюющие стороны могут утешаться лишь тем, что проиграли обе.

С книгами дело обстоит не так, как со всеми другими товарами; сырье здесь начинает чего-то стоить, только если стоимость его увеличивается стократно; весь вопрос в том, станет ли бумага по выходе из типографии книгой, которую все вырывают друг у друга из рук, или отправится к бакалейщику, который разорвет ее на обертки. В книжной торговле нельзя ни преуспеть наполовину, ни наполовину проиграть. Любая важная публикация ставит издателя на грань между разорением и богатством. А потому не достойно ли сожаления, что издатели ищут успеха в самоубийственном соперничестве, когда могли бы черпать силы в прочном союзе?

В любой торговле конкуренция — это незаживающая язва; но книгопродавцы знают, что у конкуренции есть еще один недостаток — она порождает скуку. Если какое-то сочинение прославилось, за ним тотчас является множество других, полностью с ним схожих. Если книга о Наполеоне продается хорошо, следом непременно выйдут в свет двадцать книг о нем и недруги великого человека в очередной раз осыплют его бранью.

Более чем кто-либо мы должны стремиться к тому, чтобы книжные торговцы действовали умно и согласно. Мы связаны с ними настолько тесно, что разделяем их невзгоды и радуемся их победам. Пусть же нелепая война сменится братским союзом; будем справедливы по отношению к тем, кто связует нас с внешним миром, кто служит глашатаями наших мыслей, и не станем уподобляться властителям, которые, унизив собственных министров, ускорили свое падение.

* * *

Примечания

[1] Отсылка к началу элегии Альфонса де Ламартина «Человек», опубликованной в сборнике «Поэтические размышления» (1820) и посвященной лорду Байрону.

[2] Не совсем точная цитата начала поэмы римского поэта Марка Аннея Лукана (39–65) «Фарсалия, или Поэма о гражданской войне».

[3] Реминисценция из басни Лафонтена «Части тела и желудок» (Басни, III, 2), восходящей к апологу, с помощью которого римский консул Агриппа Менений в 494 г. до н. э. сумел примирить патрициев с восставшими плебеями, доказав, что оба сословия принадлежат одному телу и нужны друг другу. В свою очередь аполог Менения Агриппы восходит к древнегреческой басне Эзопа «Желудок и ноги».

[4] Ресторан Лемарделе с 1827 г. работал по адресу улица Ришелье, 100, в центре правобережного Парижа. В 1840-е годы там собирались литераторы и политические деятели самых разных взглядов, как консервативных, так и оппозиционных. Контора Кюрмера располагалась неподалеку, на той же улице Ришелье в доме 49.

[5] Гораций. Оды. 1, 1, 1-2, пер. А. А. Фета.

[6] Реньо называет уличными книгопродавцами тех людей, торгующих старыми книгами на набережной Сены, которых сейчас принято называть букинистами. О том, кого он причисляет к букинистам, пойдет речь ниже.

[7] «Кладбищенский старик» (в рус. пер. «Пуритане») — роман Вальтера Скотта (1816).

[8] Поторговать что-либо (устар.) — провести некоторое время, торгуясь и прицениваясь.

[9] Букинист не случайно ходит именно в кафе «Прокоп»: в этом старейшем кафе Парижа собирались начиная с XVIII века философы и писатели; легенда гласила, что всякий, кто пьет там кофе, делается человеком острого ума.

[10] Эльзевиры — фамилия голландских типографов-издателей, выпускавших в XVI–XVII вв. книги, которые очень высоко ценились библиофилами. Эльзевирами назывались также и сами книги.

[11] Та же ситуация — школьники, за бесценок продающие книги букинистам, — описана в очерке Альфонса Карра «Типографы, книгопродавцы, букинисты, кабинеты для чтения» (1835), однако у Карра школьники тратят вырученные деньги на вполне невинные резиновые мячики и пирожки с яблоками, а сам автор предъявляет подобным букинистам личный счет: в бытность свою учеником коллежа он однажды продал за 20 франков книгу, которая стоила минимум 150!

[12] Бесплатный тринадцатый экземпляр книги, выдаваемый при покупке двенадцати.

[13] Здесь и далее сведения о римской книжной торговле восходят к соответствующей главе книги немецкого филолога Иоганна Христиана Шетгена (1687–1751) «История книжной торговли» (1722); эта глава в переводе на французский в течение 1830-х гг. неоднократно появлялась на страницах периодической печати: в журнале «Северное обозрение» (Revue du Nord) в ноябре 1835 г., в газете «Шаривари» (9 декабря 1835 г.) и в «Иностранном обозрении» (Revue étrangère), выходившем в Санкт-Петербурге, в декабре 1839 г.

[14] Трифон — книготорговец, упоминающийся в эпиграмме римского поэта Марка Валерия Марциала (ок. 38–102): «Требуешь все от меня в подарок ты, Квинт, моих книжек. / Нет у меня — их продаст книгопродавец Трифон. / „Деньги платить за пустяк, за стихи? Да с ума не сошел я! / Я не дурак!“ — говоришь. Но ведь и я не дурак» (пер. А. Ф. Петровского).

[15] Марк Фабий Квинтилиан (ок. 35–96) — римский ритор.

[16] Анри Этьенн Старший (ок. 1460–1520) — типограф, известный тщательностью, с которой он следил за печатаемыми книгами; впрочем, может иметься в виду его внук и тезка, еще более знаменитый Анри II Этьенн — тоже типограф, а также издатель и филолог.

[17] Партенопея — древнее название Неаполя.

[18] Склейщики — рабы в Древнем Риме, которые занимались при изготовлении книг технической стороной: прикрепляли листы свитка к стержням, полировали торцы свитков пемзой, изготовляли футляры для хранения.

[19] Вертумн — римское божество этрусского происхождения, бог урожая и времен года.

[20] Вестибюлем (vestibulum) в Древнем Риме называли двор перед фасадом здания, с двух сторон ограниченный колоннами.

[21] Эта информация о Галене (129–216), древнеримском враче греческого происхождения, также восходит к переводу главы из немецкой «Истории книжной торговли».

[22] См.: Авл Геллий. Аттические ночи. II, 3, 5.

[23] Деревянная галерея шла вдоль южной стороны сада Пале-Руаяля, по остальным трем сторонам которого в 1780-е годы тогдашний владелец, герцог Филипп Орлеанский, выстроил каменные галереи с аркадами и, чтобы расплатиться с долгами, продал их торговцам. Деревянная галерея была очень ветхой и неказистой внешне, в ней проститутки завлекали клиентов, но в ней же располагались в 1820-е годы знаменитые парижские книжные лавки, которые и описывает Реньо, причем если два следующих издателя-книгопродавца выведены под вымышленными именами, то Венсан Пети в самом деле торговал книгами в Деревянной галерее начиная в 1780-х годов; он был пламенным роялистом, и в его лавке собирались люди тех же взглядов. Деревянная галерея, какой она была в 1820-х гг., подробно описана у Бальзака во второй части романа «Утраченные иллюзии», которая вышла в свет в 1839 г. под названием «Провинциальная знаменитость в Париже».

[24] «Голубиные крылья» — название прически, которая была модной в середине XVIII века: на висках локоны, а сзади волосы стянуты лентой. Таким же устаревшим элементом мужской прически была и накладная коса, обмотанная лентой, которую привязывали к собственным волосам.

[25] Дени Фрессину (1765–1841) — епископ, министр духовных дел в эпоху Реставрации (1824–1827, 1829), автор духовных бесед, изданных в 1825 г. под названием «Защита христианства». Луи Бональд (1754–1840) — философ-традиционалист. Оба выступали защитниками консервативных ценностей.

[26] «Минерва» (La Minerve) — французская либеральная газета, выходившая в 1818–1820 гг.

[27] Этьенн де Жуи (1764–1846) — литератор либеральных убеждений, прославившийся серией нравоописательных очерков от имени «Пустынника из квартала Шоссе д’Антен», которые он в 1811–1814 гг. публиковал в «Gazette de France», а в конце каждого года выпускал отдельным изданием.

[28] Хуан Антонио Льоренте (1756–1823) — испанский католический священник, служивший секретарем инквизиции и имевший доступ к ее архивам; в 1808 г., когда Испанией правил брат Наполеона Жозеф Бонапарт, добился упразднения инквизиции; после восстановления на испанском престоле короля Фердинанда VII (1814) эмигрировал в Париж, где выпустил на французском языке четырехтомную «Критическую историю испанской инквизиции» (1818), обличавшую преступления и злоупотребления инквизиторов.

[29] «Происхождение всех культов, или Всемирная религия» (1795) — многотомный труд, в котором его автор Шарль-Франсуа Дюпюи (1742–1809) стремился доказать астрономическое происхождение всех религий, включая христианство.

[30] Если прототипом либерального издателя Дюмолара могут служить сразу несколько издателей-книгопродавцев, торговавших в Деревянной галерее: Понтьё, Делоне, Корреар, то прототип «властителя книжного дела» — это вне всякого сомнения Пьер-Франсуа Ладвока (1781–1854), издававший на протяжении 1820-х гг. как сочинения поэтов-романтиков, представителей тогдашнего литературного «авангарда», так и многотомные собрания сочинений иностранных авторов (Байрона, Шекспира, Шиллера). Когда в 1831 г. Ладвока оказался на грани банкротства, благодарные авторы решили прийти ему на помощь и согласились бесплатно участвовать в задуманном им сборнике (об этом пятнадцатитомном издании и о самом Ладвока см. подробнее: Мильчина В. А. Парижане о себе и своем городе: «Париж, или Книга Ста и одного» (1831–1834). М.: Дело, 2019). Впрочем, это ему не помогло, и в 1840 г. после третьего банкротства он был вынужден полностью прекратить книгоиздательскую деятельность. Зато в ту пору, когда он был на гребне успеха, Ладвока вел роскошный образ жизни: ездил в собственном кабриолете, задавал роскошные обеды своим авторам и стал героем двух комедий 1824 и 1825 гг.: в одной он выведен под именем господина Сатине, то есть Атласного (намек на атласную бумагу его изданий), в другой — под именем господина Фортюне, то есть Удачника. Значима и та фамилия, которую придумал для него Элиас Реньо: в фамилии Dusaillant скрыто прилагательное saillant — выдающийся.

[31] В 1826–1828 гг. Деревянную галерею снесли, и на ее месте в 1829–1831 гг. была выстроена застекленная галерея, получившая название Орлеанской; там торговали преимущественно предметами роскоши.

[32] Вплоть до самого разрушения Деревянная галерея служила пристанищем не только для книгопродавцев, но и для женщин легкого поведения. Их удалили из Пале-Руаяля в конце 1820-х гг.

[33] Легкая литература — термин, введенный критиком Дезире Низаром в статье «О начале упадка легкой литературы», которая была напечатана в декабре 1833 г. в журнале «Revue de Paris». Низар, защитник классических традиций, причислил к легкой литературе такие популярные жанры, как роман, повесть и драма, и обвинил их авторов в легкомыслии и даже безнравственности. Низару в начале 1834 г. ответил один из тех, в кого он метил и кому посвятил добрую половину своей инвективы, — прозаик и критик Жюль Жанен статьей «Манифест юной словесности», в которой предложил читателям представить свое положение в то утро, когда они, проснувшись и открыв новые журналы, не обнаружат на их страницах ни романов, ни повестей, а одни лишь невыносимо скучные сочинения классиков-академиков.

[34] Сторонники теории о заразной природе некоторых болезней, разработанной итальянским врачом Джироламо Фракасторо в XVI веке.

[35] Эти слова Тома-Робер Бюжо (1784–1849), генерал и депутат от Эксидёя (департамент Дордонь) в течение всей Июльской монархии (1831–1848), произнес на заседании палаты депутатов 15 января 1840 г. при обсуждении вопроса о колонизации Алжира. Бюжо, командовавший французской армией в Алжире, парадоксальным образом относился к полному завоеванию этой территории весьма скептически; напротив, многие журналисты были уверены в необходимости укреплять позиции Франции в Африке; их-то Бюжо и назвал «аристократами чернильницы», далекими от реальной жизни. Реплика Бюжо вызвала смех в зале.

[36] Дидо — неоклассический шрифт с засечками, разработанный в 1784–1811 гг. Фирменом Дидо, представителем французской династии типографов; разновидности этого шрифта, получившего название didone, или новая антиква, стали самыми популярными в XIX в.

[37] Медаль Гутенберга — памятная медаль в честь изобретателя книгопечатания Иоганна Гутенберга.

[38] Эти проповеди, заслуженно считающиеся шедевром церковного красноречия, называются «малыми», потому что проповедник и религиозный философ Жан-Батист Массийон (1663–1742) произносил их в 1718 г. в часовне дворца Тюильри для восьмилетнего короля Людовика XV.

[39] Неведомо для себя — словосочетание, очень популярное во французской литературе и прежде всего во французском театре начиная с середины XVIII в. За комедией «Женатый неведомо для себя» (1740) Б.-К. Фагана и балетом Ш.-С. Фавара «Кокетка неведомо для себя» (1744) последовала ставшая очень популярной комедия Мишель-Жана Седена «Философ неведомо для себя» (1765), а затем «Постоялый двор, или Разбойники неведомо для себя» Э. Скриба (1812), «Муж неведомо для себя» Ж.-Г. Эмбера (1817), «Месяц в Баньере, или Врач неведомо для себя» И. Ролана (1819) и многие-многие другие. Формула не утратила популярности и в ХХ в.: в 1968 г. лингвист Жорж Мунен выпустил книгу «Соссюр, или Структурализм неведомо для себя».

[40] Слово réclame первоначально означало слово, которое печатали внизу страницы и повторяли в начале следующей, чтобы привлечь внимание корректора или переплетчика и помочь им не перепутать порядок страниц. В привычном для нас значении оно стало употребляться только в конце 1830-х гг.; поэтому Сент-Бёв в статье «О промышленной литературе» (1839) считал нужным специально пояснить: «Для тех, кто этого не знает, поясним, что реклама есть небольшая заметка, помещаемая на последней полосе газеты, обычно заранее оплаченная книготорговцем, публикуемая одновременно с объявлением о выходе книги или днем позже и содержащая краткое лестное суждение о ней, которое подготавливает и предваряет критическую статью» (Сент-Бёв Ш.-О. Литературные портреты. Критические очерки. М., 1969. С. 221; пер. Ю. Корнеева). Механизмы платных газетных восхвалений и ниспровержений подробно описаны у Бальзака в упомянутой выше второй части романа «Утраченные иллюзии».