Век верблюда

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Дэррин Макмахон. Равенство: от охотников-собирателей до тоталитарных режимов. М.: АСТ, 2026. Перевод с английского Алексея Смоляка. Содержание

Хотя христианство стало поворотным пунктом в истории равенства, как и в истории мировой религии, его траектория, как и в cлучае со многими другими масштабными историческими изменениями, определялась предшествовавшими импульсом и инерцией. Анонимный мастер, взявшийся за резец, чтобы создать «Догматический саркофаг» с фигурами равного Бога, работал с иудейскими и христианскими, римскими и классическими формами. Точно так же мужчины и женщины, трудившиеся вокруг него над созданием смыслов равенства в развивающейся христианской традиции, работали с готовыми подручными материалами.

В первую очередь это касается сложного наследия иудаизма. Ведь Иисус из Назарета — Иешуа из Назарета — был евреем, и, хотя он проповедовал новый закон, дополнявший старый, большая часть его посыла была пропитана авраамической традицией, из которой он вышел. Его особое попечение о бедных, его благословения для маргиналов и угнетенных, его резкое осуждение маммоны и жадности — все это перекликается с обличительной силой еврейских пророков, потомком и наследником которых он себя считал. Как и мудрецы осевого времени до него, Иисус был обличителем, и он призывал своих современников к ответу, проповедуя против сильных мира сего и отстаивая интересы страждущих.

В связи с этим утверждается, что Иисус, подобно пророку Исайе, стремился восстановить или ввести в обиход изложенные в Книге Левит законы о субботе и юбилеях. Эти законы, напомним, предусматривали освобождение рабов, прощение долгов и перераспределение земли с периодичностью в семь лет и семь раз по семь лет. В Евангелии от Луки Иисус, по-видимому, ссылается на них. Вернувшись в Назарет в Галилее после пребывания в пустыне, он читает со свитка в синагоге. Это отрывок из Книги пророка Исаии, который в Евангелии от Луки передан следующим образом:

Дух Господень на Мне, ибо Он помазал Меня благовестововать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное.

Закончив чтение, Иисус говорит собравшимся: «Ныне исполнилось Писание сие, слышанное вами».

Что может значить «лето Господне благоприятное», остается неясным. Но некоторые ученые утверждают, что это указание на юбилейный год, что, похоже, согласуется с призывами Иисуса о прощении грехов и долгов, а также с его настойчивыми нападками на фарисеев — влиятельную иудейскую секту, которую ранние христиане превратили, пусть и несправедливо, в символ лицемерия и сопротивления переменам со стороны привилегированных групп. Их лидер, великий раввин и законоучитель Гиллель Старший, в попытке реформировать закон о субботе частично приостановил его действие с помощью юридической комбинации, известной как просбол. Обстоятельства запутанны, но ясно одно: просбол возник в период растущей напряженности в иудейском обществе между богатыми и бедными, и некоторым казалось, что он служит интересам еврейских кредиторов, у которых было достаточно причин возмущаться законом о субботе. Другая иудейская секта, известная как ессеи, с которой Иисус, вероятно, был знаком, обнажала противоречия того времени между богатыми и бедными, принимая обеты бедности, отказываясь от роскоши и живя общинной жизнью. Согласно иудейскому историку Иосифу Флавию, они «презирали богатство» и объединяли свои ресурсы так, что «все имущество принадлежало всем сообща». Первые христиане, стоит отметить, придерживались схожих принципов, о чем мы узнаем из Деяний апостолов: «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее».

В какой степени Иисус и апостолы находились под влиянием ессеев и каков смысл провозглашения Иисусом «лета Господнего благоприятного» — темы, открытые для интерпретации. Но, судя по рассказам авторов Евангелий, нет никаких сомнений в том, что Иисус был активным обличителем неравного распределения богатства, как бы часто этот факт ни преуменьшался или игнорировался, что происходит не в последнюю очередь в современных Соединенных Штатах. Он тот, кто кнутом прогоняет менял из храма и заявляет, как сообщается в синоптических Евангелиях от Матфея, Марка и Луки, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие». Он тот, кто снова и снова предупреждает о губительной силе скупости, призывая в своей притче о богатом глупце «беречься любостяжания», потому что «жизнь человека не зависит от изобилия его имения». И он тот, кто на протяжении всех Евангелий повторяет мысль о том, что нельзя служить двум господам: Богу и маммоне, Богу и богатству. Нужно выбирать.

Этот посыл имел силу в среде первых христиан, которые продавали свои земли и дома, делили между собой материальные средства или раздавали их в ожидании скорого возвращения Иисуса. Преломляя хлеб вместе, они жили по-простому, даже «коммунистически», как позже отмечали радикальные протестанты времен европейской Реформации и социалисты XIX века. Их пример будет оказывать влияние еще долго, в отличие от примера порицавшего богатство Иисуса. С угасанием эсхатологической надежды на то, что Царство Божье вот-вот наступит, его сила ослабла. В особенности после обращения императора Константина в 312 году и распространения христианства по всей богатой Римской империи, осуждение богатых все чаще смущенно замалчивалось. Как образно заметил выдающийся исследователь поздней Античности Питер Браун, этот период можно назвать «веком верблюда».

Тем не менее предупреждение богатым было вынесено. Впоследствии оно будет периодически звучать вновь в дополнение к благой вести для бедных. Будучи простым плотником и ремесленником, Иисус чувствовал себя как дома среди простых людей (четверо из 12 апостолов были рыбаками), он служил во благо маргиналов и наименее удачливых людей, кормил голодных и исцелял больных. «Блаженны нищие духом», — говорит он в одной из самых известных заповедей блаженства. «Блаженны кроткие». «Блаженны алчущие и жаждующие правды». Свидетельств того, что Иисус отдавал предпочтение бедным и угнетенным, предостаточно.

Это послание было потенциально революционным — оно сулило перевернуть мир так, чтобы прийти к тому, что «многие же будут первые последними, и последние первыми», — и было облечено в послание о всеобщей любви. Несмотря на свои симпатии и антипатии, Иисус настаивал на том, что Бог Отец любит всех своих детей, и нам, детям, велено делать то же самое и любить своих ближних, как самих себя. Таков смысл притчи о добром самарянине в 10-й главе Евангелия от Луки, где нам сказано, что путь к вечной жизни лежит через любовь к Богу всем сердцем и душой и любовь к ближнему, как к самому себе. Ближний, как мы узнаем, вполне может быть незнакомцем, нищим на обочине дороги, Иудой Искариотом или разбойником, кающимся на кресте. Наш ближний может быть прелюбодеем или блудницей, женщиной, которую другие побили бы камнями; фарисеем, как апостол Павел, или богатым сборщиком налогов, как Матфей. Это не имеет значения. Нас призывают любить без всяких условий, проявляя заботу, милосердие и сострадание ко всем.

Призыв ко всеобщей любви согласуется с фигурой общности и имеет близкое родство с иудаизмом и другими верованиями осевого времени. Однако радикальное утверждение равенства в любви, провозглашенное ранними христианами, приобрело еще больший резонанс, когда послание вышло за пределы первоначального круга еврейских последователей Иисуса и дошло до многочисленных язычников, населявших Римскую империю. Апостол Павел, который сам был иудеем, обратившимся в христианство и сыгравшим ключевую роль в его распространении, прекрасно отразил универсальные устремления веры в своем послании к христианской общине в Галатии (современная Турция). В знаменитом изречении, приведенном ранее, он отмечает, что Иисус упразднил старые различия между иудеями и греками, рабами и свободными, мужчинами и женщинами. Он повторил это в Послании к Колоссянам, подчеркнув, что для избранного народа Божьего, созданного по образу и подобию Творца, «нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного». Казалось, все будут равны в любви, равны в мистическом Теле Христовом, ибо «всё и во всём — Христос».

Написанные примерно в середине I века строки Павла намекают на другой важнейший контекст для понимания раннехристианских представлений о равенстве — Рим. Ведь Павел, как и Иисус, был не только иудеем, но и жителем (а Павел, возможно, даже гражданином) громадной империи, власть которой оставила свой отпечаток на самой личности Иисуса. Рим разрушил тело Христа и оставил неизгладимые следы на его послании, сформировав Евангелие и поспособствовав его стремлению быть catholicus — «всеобщим». Глобальный по своим устремлениям, но несущий печать места своего рождения, римский католицизм по праву носит свое имя.

«Римское» влияние на представление о равенстве в этой религии можно проследить через влияние другой традиции осевого времени, стоицизма, и его связь с римским правом. Хотя стоические доктрины, как мы видели, возникли в классической Греции, они уникальным образом расцвели в тех традициях, которые исследователи называют Средней Стоей слабеющей Римской республики (ок. 150–50 гг. до н. э.) и Поздней Стоей, или неостоицизмом принципата и империи в первые два века нашей эры. В те периоды стоицизм функционировал как «главная система идей» для широких слоев римской элиты, а также для иудеев и христиан, таких как Павел. Стоические доктрины сыграли решающую роль в формировании «христианского стоицизма» последнего и нашли свое отражение в мыслях многих Отцов Церкви и богословов раннего периода, включая Тертуллиана, Оригена, св. Киприана, Лактанция, св. Иеронима, св. Амвросия, св. Августина и многих других.

Как и их греческие предшественники, римские стоики заявляли о природном сходстве человеческих существ, которые, по их мнению, разделяют Божественный разум (logos или ratio), пронизывающий Вселенную, как он пронизывает наши души. Таким образом, все обитатели мира являются детьми Бога, братьями и сестрами в общей семье, согражданами в общем polis или patria, которые и есть космос. Подобные «космополитические» доктрины естественным образом вытекали из предпосылок стоиков, а в огромных пространствах в Римской империи, где дороги и правила объединяли жителей самых разных сословий, метафоры человечества как великого коллективного тела, состоящего из разных членов и частей, обретали дополнительную силу. Как объяснял римский философ и государственный деятель Цицерон, «стоики считают, что мир управляется волею бога и что он представляет собою как бы общий город и государство людей и богов, и каждый из нас составляет частицу этого мира». Хотя Цицерон не причислял себя к прямым последователям стоической школы, он был блестящим переводчиком ее доктрин и явно разделял многие стоические взгляды и восхищался ими. Его преемник в эпоху империи, философ и государственный деятель Сенека, соглашался с ним: «Все, что ты видишь, в чем заключено и божественное, и человеческое, — едино: мы — только члены огромного тела» («Membra sumus corporis magni»). Из рассуждений Сенеки следовало, что, поскольку каждый из нас обладает равной долей Божественного Логоса, он «священен». «Homo, sacra res homini» — «Человек — предмет для другого человека священный».

Мужчины и женщины как члены великого Божественного тела; народы мира как сограждане в космическом городе Бога; человек как «священное» — эти темы могли быть и были легко адаптированы к христианским концепциям. Стоики и христиане находили разные способы их анализа, но в целом они склонны были отвергать представления о сущностном различии между людьми. Цицерон был красноречив, когда рассуждал на эту тему в хорошо известном пассаже из своего трактата «О законах»: «Каково бы ни было определение, даваемое человеку, оно одно действительно по отношению ко всем людям». Он признавал, что люди различаются по тому, какое применение они себе находят и чему им удается научиться. Но наличие разума является общим для всех. «Между людьми никакого различия нет, — утверждал он, — и ни в одном народе не найдется человека, который, избрав своей руководительницей природу, не смог бы достичь доблести».

В этом смысле люди созданы равными. Это представление стоиков было общепринятым, и его с готовностью распространяли на порабощенных, чей статус и идентичность в римском мире не были привязаны к таким признакам, как этническая принадлежность или цвет кожи, как это было в более поздних фикциях о расе. В античном мире рабы могли быть разными, но часто это были просто мужчины и женщины, захваченные в плен на войне, — римляне знали, что такая участь может постигнуть любого. В то время как Аристотель утверждал, что рабы неполноценны по своей природе — неравны по рождению и поэтому принципиально отличаются от свободных людей, — стоики утверждали, что очевидные различия между людьми, будь то римляне или варвары, свободные или рабы, являются приобретенными, а не врожденными. «Заблуждается тот, кто полагает, что порабощение простирается на всего человека», — отмечал Сенека. Судьба может отдать в руки господина тело человека, но не его разум. Эпиктет, один из величайших философов-стоиков времен императорского Рима, сам был бывшим рабом. Его существование как таковое привлекало внимание к тому факту, что между свободными и подневольными нет сущностных различий.

Прославленный учитель Эпиктета, стоик I века Гай Музоний Руф, распространил это представление и на женщин. Он утверждал, что они обладают тем же разумом и теми же добродетелями, что и мужчины. Руф, «римский Сократ», был одним из первых сторонников права на образование для женщин. Среди его немногих сохранившихся работ имеются эссе «О том, что и женщинам следует заниматься философией», а также «О том, следует ли воспитывать дочерей так же, как сыновей». На оба вопроса он ответил однозначным «да».

Таким образом, утверждения стоиков о равных человеческих способностях могли иметь освободительный потенциал, причем буквально — в тех случаях, когда они использовались для обоснования освобождения порабощенных. Однако чаще всего — и это очень важно — такие утверждения вполне уживались с иерархическими реалиями Рима. Будь то республика или принципат, римский мир был сильно стратифицированным пространством. В самом начале истории Рима простые люди предпринимали попытки сформировать город по греческой модели демократического полиса, однако они по большей части потерпели неудачу. Борьба продолжалась — между плебеями и патрициями, популярами и оптиматами, подданными и гражданами, порабощенными и свободными. Но мало кто оспаривал тот, по-видимому, непреложный факт, что неравенство самых разных видов было базовой человеческой нормой.

Признание этого не было лишь следствием лицемерия или нерешительности — неспособности жить по своим убеждениям или полностью совместить теорию с практикой. Напротив, стоические утверждения о природном равенстве полностью согласовывались с признанием социальных различий. Стоики делали сильный акцент на долге и необходимости принять свою судьбу в мире. У всех нас есть свои роли, и эти роли неизбежно отличаются друг от друга, как части тела отличаются от целого. И хотя некоторые действия могут быть сочтены ниже человеческого достоинства — например, Эпиктет спорит о том, правильно ли рабу держать ночной горшок своего хозяина, — тем не менее огромное неравенство (между богатыми и бедными, свободными и порабощенными, знатными и простыми, гражданами и подданными, мужчинами и женщинами) воспринималось как нечто само собой разумеющееся.

В качестве поучительного примера можно привести Цицерона. «Новый человек» (novus homo) муниципального и не слишком знатного происхождения (из всадников), в олигархической Римской республике он стал владевшим обширными землями магнатом, влиятельным сенатором-рабовладельцем, удобно устроившимся в сердце правящего класса. Его имущество в лучшие времена оценивалось в 13 миллионов сестерциев, чего было достаточно, чтобы кормить 25 тысяч семей в течение года. Вопреки своим красноречивым утверждениям о равных способностях людей и риторическим изыскам в защиту римского народа, он не гнушался поносить низшие слои населения — vulgus или multitudo, покрытые позором (ignominia) и бесчестием (ignobilitas). Весьма показательно, что слово, которое Цицерон и его современники чаще всего использовали для обозначения низших классов — faeces, «отбросы», дословно означает «дерьмо» (фекалии).

Сенека, будучи личным советником римского императора Нерона столетие спустя, также владел огромным богатством, привилегиями и властью и выступал в их защиту. И хотя как Цицерон, так и Сенека потеряли свои жизни и поместья, противостоя хищничеству тиранов, важно то, что ни один из них не видел противоречия между своими философскими убеждениями и бесконечными градациями римской иерархии или суровыми реалиями социальных различий. Неравенство было просто образом существования римского мира.

Действительно, в устах Цицерона утверждения о равенстве стали основой для нового оправдания неравенства. Если все, как утверждали стоики, обладают равным потенциалом разума и добродетели, но лишь некоторые разумны и добродетельны, то в неспособности быть таковыми предположительно виноваты сами люди. Просто некоторые культивировали свой потенциал более эффективно, чем другие, используя свой разум, упорство и волю для достижения большего эффекта. Такой образ мышления открывал двери для утверждений о «естественной аристократии», аристократии реальных заслуг, в противовес аристократии титулов, рождения и крови. Эта якобы меритократическая защита социальных различий оказалась особенно привлекательной в XVIII веке для американских отцов-основателей, которые обратились за поддержкой к самому Цицерону. Как выразился Цицерон, «сама природа устроила так, что... люди, превосходящие других своей доблестью и мужеством, должны главенствовать над более слабыми». Социальные различия, по его мнению, зависят не столько от рождения, сколько от того, что индивиды делали в своей жизни. Из этого следует, что власть и успех, равно как и нищета и унижения, всегда заслужены.

В ближайшем будущем христиане будут реже прибегать к таким аргументам, чем их потомки спустя многие века. Тем не менее стоическая способность видеть единство в различиях, примиряя равенство с неравенством и предлагая одно как предпосылку другого, — это тот ход, который христиане присвоят себе. Для этого они обратятся к другому влиятельному источнику — римскому праву (ius).