«Ведь в конце концов ничего не случилось»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Петер Надаш родился 14 октября 1942 года в Будапеште. Его мать, Клара Таубер, работала на производстве, отец, Ласло Надаш, был специалистом по телефонной связи. После прихода к власти нилашистов в октябре 1944 года мать с двухлетним сыном по поддельным документам бежала сначала в Бачку, затем в Нови-Сад, но незадолго до осады вернулась в Будапешт. Осаду они пережили в квартире дяди, журналиста Пала Араньошши, вместе с другими взрослыми и детьми, скрывавшимися по фальшивым документам; в дом попала бомба. Отец Надаша в это время скрывался с родственниками и другом в подвале на набережной в Уйпеште, где они изготовляли поддельные документы и печатали листовки.

После освобождения Будапешта Ласло Надаш занял руководящую должность в Управлении по репарациям, а Клара Надаш стала будапештским секретарем Демократического союза венгерских женщин. В 1953 году отца, занимавшего к тому времени должность начальника отдела в Министерстве почты, отстранили от работы по подозрению в растрате. Через несколько месяцев дело прекратили за отсутствием доказательств, однако на прежнюю должность он уже не вернулся.

15 мая 1955 года после долгой болезни умерла мать Надаша. Тем же летом тяжело заболел и двенадцатилетний Петер: его лечили от менингита (впоследствии этот диагноз был поставлен под сомнение), но и после выписки продолжались приступы высокой температуры с потерей сознания. Выздоровление заняло несколько месяцев. Осенью 1956 года Надаш поступил в химико-технологический техникум. Во время Венгерского восстания рабочий совет отстранил отца от должности; после анонимных угроз тот вместе с двумя сыновьями был вынужден покинуть квартиру. Позднее трудовой суд полностью оправдал Ласло Надаша, но через несколько дней после получения судебного решения, 15 апреля 1958 года, он покончил с собой.

Летом 1958 года шестнадцатилетний Надаш оставил учебу и стал учеником фотографа. Весной 1961-го он сдал квалификационный экзамен, а в сентябре поступил стажером-фоторепортером в редакцию женского журнала Nők Lapja. Там он познакомился с журналисткой Магдой Шаламон, с которой с марта 1962 года жил вместе. В Пештержебете Надаш написал повесть «Библия», законченную в декабре 1962-го. Он окончил двухгодичную школу журналистики Союза венгерских журналистов, в 1963–1965 годах служил в армии, а после демобилизации работал в газете — сначала фотокорреспондентом, затем журналистом. Первая книга Надаша, также озаглавленная «Библия», вышла в 1967 году; одноименная повесть позднее была опубликована по-русски в переводе Вячеслава Середы.

Летом 1968 года Надаш переехал в Кишороси, где снял комнату и работал над новеллами и другими текстами, позднее вошедшими в сборник «Описание» (Leírás). В 1969 году он окончательно оставил журналистику. В Кишороси (жизнь Надаша в этом популярном в интеллигентских кругах месте описана в книге Ален Польц «Кошачий роман») был написан «Конец семейного романа»: Надаш закончил его в августе 1972 года, однако книга вышла только в 1977-м. Русский перевод романа (переводчик Елена Малыхина) вышел в издательстве «Три квадрата» в 2004 году. В сентябре 1972 года писатель получил трехмесячную стипендию в ГДР и уехал в Восточный Берлин; осенью 1973-го и 1974-го он вновь приезжал туда, слушал в Университете имени Гумбольдта лекции по истории рубежа XIX–XX веков и работал в Государственной библиотеке.

Летом 1973 года Надаш начал первый вариант «Книги воспоминаний». Весной следующего года он уничтожил рукопись и несколько месяцев спустя приступил к новой версии романа — той, которая впоследствии была опубликована. С 1974 по 1979 год Надаш работал литературным редактором педагогического журнала. На купленном им участке среди виноградников в Кишороси был построен деревянный домик площадью всего двенадцать квадратных метров, где он продолжал писать роман. В 1979 году Надаш оставил редакционную работу, чтобы полностью посвятить себя книге. С января 1981-го по февраль 1982 года Петер жил в Западном Берлине как стипендиат DAAD и продолжал работу над рукописью.

К этому же времени относится и важнейшая часть драматургического наследия Надаша. В 1977–1980 годах он написал три одноактные пьесы, позднее составившие так называемую Т-трилогию: «Уборка» (Takarítás, 1977), «Встреча» (Találkozás, 1979) и «Похороны» (Temetés, 1980). Их сценическая судьба в Венгрии складывалась непросто: постановки задерживались из-за культурной политики того времени, и премьеры состоялись лишь через несколько лет после написания. «Уборка» впервые была поставлена в 1980 году в театре имени Кишфалуди в Дьёре, «Похороны» — в 1982 году в Будапеште, «Встреча» — в 1985 году. В этих пьесах уже отчетливо проявляются принципы, существенные и для прозы Надаша: отказ от традиционной психологической мотивировки, особая роль тела, жеста, паузы и молчания, соединение частной памяти с историческим опытом. Сам Надаш подчеркивал автономную природу театра, где смысл создается не только словом, но и физическим присутствием актера, пространством и ритмом сценического действия.

Драматургия Надаша доступна и по-русски. В 2021 году издательство Jaromir Hladik press выпустило отдельный сборник «Пьесы» в переводе Оксаны Якименко; в него вошли «Уборка», «Встреча», «Похороны», а также поздняя «Песня сирен» (Szirénének, 2010).

В 1983 году Надаш продал дом в Кишороси и купил дом в Гомбошсеге, куда в мае 1984-го переехал вместе с Магдой Шаламон. Пока шла перестройка дома, он написал эссе «Возвращение», а затем вновь занялся романом. Последняя точка в «Книге воспоминаний» была поставлена 15 апреля 1985 года — почти через двенадцать лет после начала работы. Роман вышел в 1986-м и стал одним из главных произведений Надаша; русский перевод Вячеслава Середы был опубликован в 2014 году.

Тем же летом 1985 года Надаш начал «Параллельные истории». Работа над романом, прерывавшаяся ради других книг, заняла восемнадцать лет. В этот период появился «Ежегодник» (Évkönyv, 1989) — книга, написанная с февраля 1987-го по февраль 1988-го; затем «Диалог» (Párbeszéd), выросший из четырехдневной записанной на магнитофон беседы Надаша со шведским журналистом Ричардом Сварцем. В 1989 году по приглашению Цифровой гражданской академии (DPK) Надаш подготовил лекцию, прочитанную 26 сентября; продолжив работу над ее текстом, он превратил его в книгу «О любви земной и небесной». В русском переводе Ольги Серебряной она вышла в Издательстве Ивана Лимбаха.

В феврале 1990 года Надаш и Магда Шаламон, прожившие вместе почти три десятилетия, поженились. В 1992 году писатель получил премию имени Кошута и Австрийскую государственную премию по европейской литературе. 28 апреля 1993 года Надаш перенес инфаркт, за которым последовала клиническая смерть; в больнице его реанимировали, позднее ему дважды сделали коронарную ангиопластику. Оправившись после болезни, он вернулся к работе над «Параллельными историями». Пережитый опыт клинической смерти лег в основу повести-эссе «Собственная смерть» (Saját halál, 2004), где Надаш подробно восстанавливает события того дня, исследуя пограничное состояние между жизнью и смертью через телесные ощущения, работу сознания и изменения восприятия. Текст сопровождает серия фотографий дикой груши в саду его дома в Гомбошсеге, снятых с одной точки в разные времена года. По-русски «Собственная смерть» впервые была опубликована в переводе Вячеслава Середы в журнале «Иностранная литература» (2010, № 3), а в 2021 году вошла в сборник малой прозы Надаша «Путешествие вокруг дикой груши», выпущенный Издательством Ивана Лимбаха.

Фотография, с которой началась профессиональная биография Надаша, между тем никогда не исчезала из его жизни. Он продолжал снимать и после того, как стал известным писателем. В 2003 году в будапештском Доме венгерской фотографии Mai Manó Ház прошла его выставка «Дикая груша»; позднее его фотографии выставлялись в Берлине, Гааге и швейцарском Цуге. Опыт фотографа — пристальное внимание к телу, свету, пространству, фактуре и материальным следам прошлого — сохранил значение и для его прозы.

Осенью 2005 года вышли три тома «Параллельных историй» — романа, над которым Надаш с перерывами работал восемнадцать лет. Вместе с «Книгой воспоминаний» он составил ядро прозы Надаша и принес писателю широкое международное признание.

В 2012 году Надаш выпустил «Параллельную хрестоматию»  (Párhuzamos olvasókönyv) — своего рода приложение к «Параллельным историям». В нее вошли заметки, фотографии, документы, эссе и интервью. Этот материал позволяет отчасти восстановить процесс работы над романом и увидеть, как формировались его структура, система связей и круг занимавших автора вопросов.

Следующей большой книгой Надаша стали двухтомные «Мерцающие детали» (Világló részletek. Emléklapok egy elbeszélő életéből), вышедшие в 2017 году после почти двух десятилетий работы. Автобиографическая проза здесь одновременно становится исследованием механизмов памяти: Надаш проверяет собственные воспоминания, сопоставляет их с документами и свидетельствами и через историю семьи восстанавливает более чем столетний пласт венгерской истории. В 2018 году книга была удостоена премии Aegon Művészeti Díj.

К этому времени Надаш уже давно был одним из самых известных в мире венгерских писателей. Среди его наград — премии имени Аттилы Йожефа и Лайоша Кошута, Австрийская государственная премия по европейской литературе, Лейпцигская книжная премия за вклад в европейское взаимопонимание, французская премия за лучшую иностранную книгу, премия Франца Кафки и Brücke Berlin. С 1998 года Надаш входил в число основателей Венгерской цифровой литературной академии.

Оксана Якименко

Вячеслав Середа. «Венгерская литература меня заинтересовала…» Избранные переводы и эссе / В. Т. Середа; сост. О. Серебряная, А. Стыкалин. СПб.: Алетейя, 2026

…одно мне и то же –
Здесь начать или там: 
все равно ворочусь я обратно.

Парменид (Пер. М. Л. Гаспарова)

Спешу заверить читателя, что книга, которую он держит в руках, есть роман, а не труд по истории, и по этой причине все имена, персонажи, события и положения, которые кому-то покажутся знакомыми, являются плодом авторского воображения, и ничем иным.

Приношу благодарность берлинскому Институту перспективных исследований и прежде всего изумительным сотрудницам библиотеки этого заведения Гудрун Рейн и Гезине Боттомли за их советы и самоотверженную помощь в работе.

П. Н.

Немая провинция

Отцеубийство

Еще в тот памятный год, когда рухнула пресловутая Берлинская стена, недалеко от сероватой мраморной статуи королевы Луизы был обнаружен труп. Случилось это за несколько дней до Рождества.

Мужчине холеного вида было около пятидесяти, одежда и обнаруженные при нем вещи выглядели изысканными. Респектабельный господин, бросалось сразу в глаза, банкир или менеджер. В воздухе медленно кружились снежинки, но было еще не так холодно, и на дорожках парка они тут же таяли, задерживаясь на время только на острых краях травинок. Полицейские, прибывшие на осмотр места происшествия, действовали в точности по инструкции, но, учитывая погодные условия, особо не мешкали. Доступ к месту происшествия они перекрыли и, следуя по часовой стрелке от периферии к центру, как положено изучили местность на предмет выявления и фиксации всех возможных следов. За импровизированной ширмой из черного полиэтилена они осторожно раздели труп, но каких-либо признаков постороннего воздействия на нем не нашли.

Тело обнаружил молодой человек, который каждый день на рассвете совершал здесь пробежки. Кроме него, опрашивать было некого. На пробежку он отправлялся еще совсем затемно и почти всегда по одному и тому же маршруту и в одно время. 

Не будь это так, не будь этой монотонной привычности, не знай он глазами здесь каждый камень и каждую тень, то, по всей вероятности, он бы и не заметил труп. Свет дальних фонарей сюда почти не проникал. Но лежащее на скамье, свешивающееся наполовину тело все же бросилось ему в глаза, объяснял он взволнованно полицейским, потому что на темном пальто скопилось немного снега.

И когда он размеренно пробегал мимо, слишком громко объяснял юноша, он заметил его краем глаза.

Пока он говорил, внутри оцепления одновременно трудились несколько человек. Условия для работы у них были, можно сказать, идеальными, ведь, кроме них, в этот час в парке не было ни души, никаких зевак. Один из них, щелкая вспышкой, фотографировал что-то на голой размокшей земле, что двое криминалистов перед этим пометили номерком.

Когда молодой человек начал свой рассказ в третий раз, он нервно заметил, что порядковыми номерами помечены уже все обнаруженные следы, и от этого зрелища его охватило странное беспокойство, как будто это не он обнаружил труп, не он сообщил об этом полиции, а, напротив, будто он и есть преступник и сейчас ему будут предъявлять улики.

Он ощущал себя острым краем, только не мог понять, острым краем чего, может быть, лезвия или холодной мысли, однако об этом он им не сказал.

В действительности в голове у него неожиданно мелькнула мысль, будто он убил своего отца. Но с чего он подумал об этом, ему было непонятно, с какой стати он должен желать смерти этого человека, но и об этом он вслух ничего не сказал полицейским.

Вслух рассказывать было уже, в общем-то, нечего.

Но на него особого внимания и не обращали, на месте происшествия сновали люди в штатском и в униформе и время от времени бормотали друг другу или себе под нос какие-то непонятные фразы.

Его больше не задерживали, ведь он уже дважды продиктовал свои личные данные, и в протокол было внесено, что впоследствии он готов дать свидетельские показания. И все-таки он не мог уйти.

Полицейские вокруг него сменяли один другого.

Во время бега он действительно никогда ничего не разглядывает, ничего, повторял он взволнованно свой рассказ, ни о чем не думает. С точки зрения психологии, пояснял он, в этом и есть смысл бега трусцой. Но когда минут через двадцать он второй раз пробегал мимо лежащего на скамье человека, ему все же подумалось, что снег может запорошить так только остывший труп. 

Он где-то читал что-то в этом роде. И тогда он остановился, чтобы разглядеть его повнимательней.

В берлинском Тиргартене, то есть в бывших охотничьих угодьях, случалось, действительно, всякое, точнее сказать, в нем не могло случиться ничего такого, чего еще не случалось ранее. Полицейские со скучающим видом слушали его рассказ, один из них, с пластиковыми пакетами, незаметно отошел в сторону, чтобы продолжить свою работу, но какое-то время спустя к ним подошел третий, которого все другие тут же оставили один на один с молодым человеком. А тот все не мог успокоиться. И этому вновь подошедшему стал рассказывать о случившемся в том же ключе, как будто любая подробность состояла из сотни еще более мелких подробностей, и словно каждая его фраза требовала разъяснения, и каждым своим разъяснением он проливал свет на какие-то вопиющие тайны, между тем как о собственных тайнах предпочитал умалчивать.

Он не мерз, но все же дрожал всем телом. Полицейский в штатском предложил ему плед, чтобы набросил его на себя, но он отстранил его резким жестом, как бы давая понять, что собственное физическое состояние, возможность подхватить насморк и вся эта идиотская, хотя и мучительная для него дрожь в данный момент волнуют его меньше всего на свете. Наверняка то был нервный озноб, состояние, стражам порядка достаточно хорошо знакомое. Но ему это было непонятно, как и то, какое впечатление он производит. Скорее всего, неблагоприятное, он это чувствовал, что побуждало его рассказывать обо всем еще подробней. Между тем этот полицейский, в отличие от других, смотрел на него дружелюбно, чуть ли не с любовью изучая его взбудораженное лицо, всю фигуру, по отдельности все его члены, жестикуляцию, прикидывая про себя, что за тип перед ним, холерик или аскет, человек незаурядного интеллекта и впечатлительности или обычный урбанизированный идиот, зацикленный только на самом себе.

Который так жаждет высказаться, что теперь не умолкнет до завтра. С которым никогда ничего не случалось, и вот он попал в историю, вот оно, великое приключение. И ему уже кажется, будто ему доверили ни больше ни меньше как все тайны вселенной.

В его жалком виде было что-то тревожащее. Единственным его слушателем был уже только этот полицейский, но слушателем, которого он просто пленил своей лихорадочной речью, оживленными, но старательно контролируемыми и от этого рваными жестами и своим трудно поддающимся точному определению темпераментом.

Методично обследовав все поверхности и все точки на фигуре и предметах одежды юноши и придя к заключению, что внешность его представляется столь заурядной, что с первого взгляда трудно судить даже о его социальной принадлежности, полицейский этот спросил неожиданно, а в каком, собственно, университете он учится, что изучает, коварно добавив еще, что интересуется этим неофициально, в частном порядке. В принципе задавать такие вопросы он не имел права, но по опыту знал, что подобного рода бессмысленные и болезненные словоизвержения иногда удается пресечь какой-нибудь безобидной фразой. Ведь смерть незнакомого человека может вызвать подлинную истерику даже у людей пикнического сложения. Однако вопрос его все-таки был не формальным, ему стало интересно, можно ли повлиять таким безобидным вопросом на этого юношу, вывести из состояния самообожания, а то и взять его в оборот. Понять, насколько он управляем. Он был из числа тех многоопытных следователей, которые обычно не поддаются неожиданным впечатлениям и разыгравшейся фантазии, не позволяя им увести расследование с правильного пути, однако на этот раз он все же не устоял перед искушением прощупать молодого человека хотя бы с помощью такого банального вопроса.

Как бы то ни было, при любом расследовании в какой-то момент, будь то «разведка боем», как называют на полицейском жаргоне первичный опрос, или пик следствия, когда результаты складываются уже в пусть пока неустойчивую, но картину, он неизбежно, хоть на какое-то время, выходил из равновесия. И устраивал подследственным маленькие ловушки. Ибо для следователей этого типа их собственные идеи всегда важнее того коллективного криминалистического опыта, из которого черпают их менее решительные коллеги. Первые обычно обладают более богатым воображением, но пользуются зачастую весьма произвольными методами. Говоря языком профессионалов, силлогистике они предпочитают эвристический метод, который подчас побуждает их даже преступать законы.

Молодой человек под воздействием безучастного изучающего взгляда на полуслове прервал свой рассказ и изумленно ответил, что изучает философию и психологию. Однако, отвечая на заданный детективом вопрос, он думал о том, что же тот пытается разглядеть в нем и что он заметил.

Так я и думал, равнодушно откликнулся следователь.

Что он разглядывает на его шее, что усмотрел на футболке и что изучает теперь на тренировочной куртке?

И от этого поток его слов прервался. Казалось, что до него вдруг дошло, что все, о чем он может им рассказать, на самом деле никого не интересует. Не только все остальные, но и следователь занят сейчас прояснением подробностей совсем на другом уровне или в какой-то другой плоскости.

То есть он занят не им и не его рассказом.

В последнее время он бегал в атласных, желтых либо красных, плотно обтягивающих бедра трусиках, и взгляд следователя как раз изучал сейчас его бедра и, прежде всего, промежность.

И был он настолько бесцеремонным и грубым, что студент, опомнившись, наконец-то заметил того, кто стоял перед ним в этот рассветный час, в парке, под мирно падающими снежинками. Заметил губы следователя, его глаза, необыкновенно густые высокие брови, все то, что он видел уже и до этого, его лоб, буйно кудрявящиеся волосы, благодушный вид. Человека, который смотрел на него проницательно, почти горестно, как будто он знал о нем все. Знал все его самые сокровенные прошлые и будущие тайны и при этом ему сочувствовал. Между тем рассеянный следователь просто вспомнил о том, что недавно, сидя в приемной зубного врача, прочел в каком-то дурацком журнале, что в Германии ежегодно на философские отделения университетов поступает семнадцать тысяч, а на психологию двадцать две тысячи молодых людей. Что означает, что в пределах одного поколения десять миллионов людей занимаются механизмами души и духа, что цифра весьма значительная, даже если иметь в виду, что торговлю, финансы или военное дело изучает гораздо больше людей.

Молодой человек умолк, почувствовав, что следователь не слишком-то высоко оценивает его научные интересы, но проклятое тело продолжало трястись в промокшей от пота тренировочной куртке.

Чем выдавало его с головой.

Полицейский же, бывший лет на десять старше него и имевший юридическое образование, быстро спросил в наступившей вдруг тишине, не отвезти ли его домой, и еще быстрее добавил, что они сделают это с удовольствием. Раз уж он отказался от пледа. Им было бы жаль, если бы простудился единственный очевидец. Этим множественным числом он пользовался, как щитом, мол, это не он говорит, не он делает предложение, а полицейская служба. Однако из-под прикрытия все же пытливо выглядывал лично он. И казалось, просвечивал своим взглядом подозрительные с криминалистической точки зрения сферы. Или, может быть, просто хотел, выглядывая из укрытия своей службы, как следует разглядеть другого представителя массы.

Не удивительно, что молодой человек от предложенной любезности отказался.

Этот следователь незаметно что-то проделал с ним, оценил и занес в какую-то рубрику и в любой момент может сделать с ним неизвестно что. Он видел его чистый лоб, темные завитки волос, которые буквально приковывали к себе взгляд, большие припухшие мягкие губы. Нельзя ему поддаваться. И одним, достаточно грубым жестом он отказался от предложения, надо линять отсюда, нервно подумал он, но голос его уже справился с возбуждением.

Если потребуется, сказал он, то не на праздники, но сразу же после них он в их распоряжении.

Но полицейского это уже не интересовало. Хотя было бы лучше, если бы тот все же не отказался от предложения. Его данные занесли в протокол, да и голос, когда он звонил в полицию, был записан на магнитофон, однако удостоверения личности при нем не было. И за отсутствием основательных подозрений его и нельзя было требовать.

Он должен завтра поехать домой, смущенно добавил юноша.

И только теперь расслышал, что при каждом слове зубы его стучат.

Стало быть, вы живете в Берлине, мягко заметил следователь, но дом ваш не здесь.

Он не мог понять, как может тело вести себя так унизительно и предательски.

Детектив, возможно, понял и это, он поблагодарил студента за неоценимую помощь, и они кивнули друг другу.

В Берлине он проживает временно, следя за зубами, добавил юноша словно бы в благодарность за проявленное следователем понимание.

Они как будто не знали, как им расстаться.

Мои родители живут в Пфайлене, я тоже родился там. Правда, не в самом городе, а чуть в стороне.

Разве есть такой город, спросил следователь, и какое-то время они недоверчиво разглядывали друг друга.

Это на севере, и он показал направление пальцем, в низовьях Рейна. 

Не слышал такого, но это, наверно, моя вина.

У нас там хутор с давних времен, но родители живут в городе. Заштатное место, его не обязательно знать.

Молодой человек хотел вежливо улыбнуться, но получилась гримаса, что-то вроде ухмылки. 

Кто первый их них подал руку, точно сказать затруднительно. Но как бы то ни было, они обменялись рукопожатием, что явно смутило обоих.

При этом следователь не очень уверенно назвал свое имя, доктор Кинаст, сказал он.

Докторский титул как бы повис между ними в воздухе. В соприкосновении голых рук и взаимно ощущаемых выпуклостях ладоней было что-то чрезмерно телесное. Это звание — доктор — было скорее связано с исцелением. Он словно бы обещал его. А еще оно говорило о том, что он, молодой человек, все-таки существует в той непроглядной человеческой массе, в которой оба они были ничего не значащими частицами. Но от такой степени личной близости молодой человек вконец одеревенел и не ответил взаимностью на скромное, но многообещающее представление.

Если его собеседнику это действительно интересно, то его данные он может узнать из протокола, только что составленного его коллегой в полицейской форме. А затем, уверенный в том, что он может без лишних разговоров продолжить прерванную пробежку, молодой человек двинулся дальше.

Ведь в конце концов ничего не случилось.

Но после нескольких шагов он вынужден был понять, что опять он не смог правильно оценить ситуацию и свои способности. Он снова переоценил свои возможности. Потому что произошло нечто роковое, нечто такое, от чего он так просто не отмахнется. Если вообще выйдет сухим из воды. Ведь своей дурацкой словоохотливостью он себя выдал, зачем-то сболтнул, куда собирается ехать, добровольно пустился в ненужные объяснения. Он умерил бег, а затем, сменив ритм, попытался, наоборот, придать удалению энергичности, но бедра его дрожали, колени тряслись, дыхание сбивалось, а главное — беда была в том, что он чувствовал спиной вызывающий взгляд этого чертова полицейского.

Тот действительно проводил его долгим взглядом, а затем попросил криминалистов зафиксировать следы обуви, оставленные молодым человеком. Мышцы его ладони хранили прикосновение другой руки, она отдала его коже свое тепло, проникшее меж волокон, что было более чем приятно, хотя оценка рукопожатия являлась попросту частью расследования. Кинаст, диссертационная работа которого была посвящена особенностям сбора доказательств в магическую, мифическую и рациональную эпохи развития человечества, среди почитавших научную объективность и служебные предписания коллег заслужил репутацию фантаста. Пожалуй, его даже презирали бы за его методы, не обладай он столь поразительной широтой кругозора и глубочайшими практическими познаниями.

Постепенно светало, но в лучах дальних уличных фонарей все еще были видны падающие снежинки.

Казалось, что в этом рукопожатии одновременно чувствовались и невероятная сила, и безумная дрожь, и от этой двойственности молодой человек не мог избавиться. Может, наркозависимый, невольно подумал следователь, и дерганые, преждевременно износившиеся черты его лица объясняются периодической ломкой.

Он все еще видел худую фигуру за сеявшимся среди деревьев снегом.

Безнадежно, сказал он себе, хотя вряд ли смог бы сейчас объяснить, к кому или к чему эта безнадежность относится.

Как будто случай этот он получил от судьбы в придачу к другому безнадежному случаю. А именно благодаря тому случайному обстоятельству, что его не сменили на дежурстве. И казалось, будто приближавшееся Рождество тоже было нужно только для того, чтобы усугубить сложности. Хотя в принципе в этом новом деле, свалившемся на его голову, Кинасту следовало проделать всего две простые вещи: установить личность неизвестного и исключить возможность того, что смерть наступила в результате насильственных действий. Он предвидел, что с делом этим, не стоящим и выеденного яйца, ему все же не справиться. И испортит его каким-то образом этот парень. Другой безнадежный случай, которым он занимался уже больше двух месяцев, был более захватывающим. То было дело об отцеубийстве, в котором жена брала на себя вину несовершеннолетней дочери, с которой отец имел регулярную связь.