Вагинов как предчувствие
О переосмыслении творчества автора «Козлиной песни»
В издательстве Jaromír Hladík выходит сборник «Константин Вагинов: пересборка», составленный Павлом Успенским и Александрой Пахомовой и предлагающий новый взгляд на поэзию, прозу и литературную репутацию любимого многими писателя. Публикуем фрагмент предисловия составителей о том, как складывалось изучение его творчества и почему прежние подходы нуждаются в пересмотре.
Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.
Константин Вагинов: пересборка. Статьи. Составители Павел Успенский и Александра Пахомова. СПб.: Jaromir Hladik Press, 2026. Содержание

Эта книга — опыт переосмысления стихов, прозы и репутации Константина Вагинова (1899–1934). Писатель, чей творческий путь — с учетом ювенилии — занял меньше двадцати лет и чьи произведения не оказали заметного влияния на литературу своего времени, за последние десятилетия превратился в культового автора или, пользуясь выражением Р. Д. Тименчика, в одного из «подземных классиков» русского модернизма. О текстах Вагинова пишется все больше исследований, его романы входят в списки обязательного чтения интеллектуалов. В начале 2020-х гг., во время очередного исторического слома, Вагинов, который век назад остро переживал крах прежнего мира и в каком-то смысле даже жил этим крахом, кажется особо актуальной и символически нагруженной фигурой.
Когда-то М. Л. Гаспаров заметил: расплата за популярность писателя — упрощенность его восприятия. К концу ХХ — началу ХХI в. сформировался интерпретативный канон наследия Вагинова, вернее даже несколько канонов, восходящих как ко взглядам, репликам, черновикам статей, мемуарам и, шире, фигурам современников писателя, — так и к интересам гуманитариев послевоенной поры. Произведения Вагинова до сих пор существуют как бы в облаке тегов: «роман с ключом», «петербургский текст», «металитературность» (реже — «литература как охранная грамота»), «карнавал», «мениппея», «полифонический роман», «Бахтин», «интертекстуальность», «акмеизм», «Мандельштам», «обэриуты»…
В свое время оригинальные и свежие идеи ученых объяснили в поэтике и литературной судьбе Вагинова довольно многое, но, быстро став догмой для следующих поколений филологов, взявшихся уточнять и развивать большие концепции, потеряли масштаб. Исследования писателя стали топтаться на месте. Редкая работа о «Козлиной песни» обходится без упоминания бахтинских теорий, а статья о стихотворениях сборника 1926 г. или из «Опытов соединения слов посредством ритма» (1931 г.) — без упоминания акмеизма и мандельштамовского словаря (которые у Вагинова разглядел Б. Я. Бухштаб в своем раннем очерке).
Если для интерпретаторов Вагинов (во всяком случае, его проза) тяготеет к смысловой недвижности, то для историков литературы его творческий путь изменчив и плохо поддается литературной каталогизации, созданию которой в 1990-е гг. уделялось немало сил.
Во многом причиной этого стало очевидно пограничное положение писателя. Вагинов сформировался на пересечении самых разных влияний. Даже простой их перечень больше похож на детальную реконструкцию литературного быта Петрограда/Ленинграда 1920-х гг.: начав в полуфиктивном содружестве «Аббатство гаеров», пройдя кружки, сформированные Н. Гумилевым или под его влиянием («Островитяне», «Звучащая раковина», второй и третий «Цехи поэтов»), эгофутуристическое «Кольцо поэтов им. К. М. Фофанова», центр литературной жизни Петрограда — салон фотографа М. Наппельбаума (все за какие-то пару лет!) — он вошел в круг М. Кузмина в 1922 г., став участником объединения эмоционалистов и опубликовавшись в сборниках «Абраксас», а под конец десятилетия выступил на вечере «Три левых часа», подписавшись под «Манифестом ОБЭРИУ». Помимо писательских кружков, Вагинов входил в объединение переводчиков «АБДЕМ» и в круг М. Бахтина. В конце 1920-х гг. Вагинов также включился и в проекты новой власти, возглавив литературный кружок при заводе «Светлана» и присоединившись к проекту создания книги об истории рабочего движения «Четыре поколения (Нарвская застава)».
Творческий путь Вагинова уложился немногим более чем в 13 лет, с 1921 по 1934 г. Результатом его стали три опубликованных сборника стихотворений (книга «Петербургские ночи» не была издана при жизни автора, а сборник «Звукоподобие» не был закончен), три романа (книга «Гарпагониана» не была закончена), незначительное количество короткой прозы и записная книжка «Семечки». К слову, именно исчисляемое и вполне обозримое творческое наследие Вагинова (публикации новых текстов которого, очевидно, уже не придется ожидать, хотя не совсем потеряна надежда на обнаружение рассказа «Конец первой любви», который был известен исследователям еще в 1960-е гг.) также сыграло против своего автора: поэтика Вагинова рассматривалась в основном как замкнутая, движение от поэзии к прозе — как направленный путь, а метатекстуальность — как характерный для литературы первого советского десятилетия художественный прием.
Литературный процесс 1920-х гг. с его обилием малоизвестных кружков и групп сам по себе требовал описания, и на этом фоне Вагинов предстал как бы экраном, на котором стали отчетливо видны ключевые для пореволюционной культуры идеи (поэт-Орфей, уподобление революции первым векам христианства, крушение имперского Петербурга и т. д.). Сейчас, когда благодаря социологическим подходам к истории литературы стало очевидно, что нет необходимости непременно увязывать принадлежность к группе/объединению и поэтику автора, для «метаний» Вагинова очевидно нужны другие концептуальные рамки.
После смерти Вагинова в 1934 г. его книги не переиздавались в Советском Союзе в течение почти шестидесяти лет, хотя и не были официально запрещены. За границей репринтные издания стихотворений и романов Вагинова начали выходить в Анн-Арборе и Нью-Йорке в 1970-е, а полноценное «Собрание стихотворений» появилось в 1982 г. в Мюнхене. В России только на излете советской власти была переиздана проза — сначала отдельным изданием вышла «Козлиная песнь» (1989), а затем и другие романы (1991). Лишь в конце ХХ в. в Петербурге появилось наиболее авторитетное издание прозы Вагинова — «Полное собрание сочинений в прозе» (1999), которое до сих пор остается таковым. Конец века был ознаменован и российским изданием свода поэтических текстов: в 1998 г. вышли «Стихотворения и поэмы», причем в книгу были включены фрагменты воспоминаний о поэте и отклики на его произведения в печати. В сильно расширенном виде и под новым заглавием — «Песня слов» — книга была переиздана в 2012 г.
Вместе с тем Вагинов не был в полной мере забытым автором — знание о нем существовало даже в условиях отсутствия публикации и републикации текстов. «Возрождение» Вагинова следует связать с двумя именами — Т. Л. Никольской и Л. Н. Черткова, которые в 1960-е гг. заинтересовались фигурой не представленного в печати автора и предприняли большие усилия для розыска и «проталкивания» его в печать.
Изучение Вагинова всегда было созвучно настроениям филологов и поэтов 1960–1980-х гг., а затем — тенденциям гуманитарных исследований 1990–2000-х гг. Интерес к Вагинову совпал сразу с несколькими масштабными процессами в культуре. В первую очередь с интересом к другим забытым авторам 1920–1930-х гг. (схожий путь републикации пережили, например, М. Кузмин, Л. Добычин, А. Егунов (А. Николев) или П. Зальцман), кульминацией которого стало триумфальное «открытие» наследия обэриутов. «Архивный бум» 1980–1990-х гг. стимулировал исследователей обращаться не только к сданным на хранение документам, но и к очевидцам той эпохи. В начале 1980–1990-х гг. было записано несколько разговоров с вдовой поэта А. Вагиновой и теми людьми, кто знал его лично (например, с И. Наппельбаум).
Поиски альтернативной линии развития русской литературы, идущей вразрез как с эстетикой соцреализма, так и с кумирами интеллигенции — Мандельштамом, Пастернаком, Ахматовой, Цветаевой, — побуждали исследователей открывать и переоткрывать случайные, единичные и маргинальные тексты. Вагинов в силу «протеичности» своего творчества идеально вписывался в означенные тенденции: часть архива писателя, сохраненная вдовой, содержала неопубликованные тексты; принадлежность Вагинова к кругу высоко ценимых исследователями конца ХХ в. обэриутов и не менее ценимых Бахтина и Кузмина побуждала искать творческие и биографические параллели; отсутствие традиции чтения и рецепции поэзии и романов Вагинова требовало создания новой. Как результат — в 1980–2000-х гг. были написаны модельные для будущей исследовательской традиции работы Л. Н. Черткова, Т. Л. Никольской, Д. М. Сегала, В. И. Эрля, А. Г. Герасимовой, А. Л. Дмитренко, а также Э. Анемони и И. Мартынова. Публикация прозы Вагинова в эти годы — заслуга многолетней работы Никольской и Эрля, поэзии — Черткова, Никольской и Эрля, Герасимовой, Дмитренко.
Важными для нового поворота в исследованиях Вагинова стали работы Д. М. Бреслера, который в 2010-е гг. не только обратился к ранее не исследованным текстам писателя — последним романам, — но и предложил иной, прагматический подход к ним. В работах Бреслера Вагинов предстает новатором, экспериментирующим с нарративными масками, авторскими инстанциями и коллажной формой. Рассмотрение текстологии романов «Козлиная песнь» и «Труды и дни Свистонова», а также составление их генетического досье позволили проследить динамику работы автора с романным высказыванием и событием художественного мира. Исследователь также впервые переместил Вагинова в контекст литературы 1950–1960-х гг. и продемонстрировал, как его творчество помогало оформлению сообщества неофициальной литературы и выработке им критериев отношения и рецепции литературы прошлого; как влияние Вагинова, выходя за пределы 1920–1930-х гг., легло в основу иной культурной парадигмы. Бреслер и соавторы подготовили новое, комментированное и текстологически выверенное издание романа «Козлиная песнь» и записной книжки Вагинова «Семечки». Однако стоит констатировать, что дальнейшего развития эта стратегия не получила и после работ Бреслера новых взглядов на художественный метод Вагинова не было предложено.
История изучения наследия Вагинова вобрала в себя опорные для филологии последней четверти ХХ в. темы и проблемы. Обратной стороной стала очевидная пристрастность: поэтика и творческий путь Вагинова нередко становились производными от того или иного витка научной моды, а оригинальная составляющая его поэзии или прозы попросту опускалась. В ранних работах Вагинов закономерно рассматривался как писатель своей эпохи, суммирующий и синтезирующий разные влияния и тенденции, как очевидные, так и незаметные. В более поздних — как прозаик и поэт, создающий свой собственный мир. Несмотря на довольно внушительную библиографию и кажущуюся изученность, Вагинов и его художественный мир так и остались «вещью в себе», на первый взгляд послушно подчиняясь тому или иному методологическому повороту, но на деле — не вписываясь в полной мере ни в один.
Спустя более чем полвека с момента начала изучения и активной публикации вагиновского наследия необходимы не просто новые решения и новые взгляды — речь идет о перенастройке исследовательской оптики. Литературоведение и история литературы не могут двигаться лишь на силе инерции. Признавая вклад и заслуги наших предшественников, старших коллег, учителей, друзей, мы хотим предложить новые пути для описания и сонастройки исследовательских взглядов.
Этой задаче посвящены статьи, объединенные в настоящий сборник. Мы руководствовались подходом, который в общих чертах можно описать как «изучение Вагинова per se» — как самоценного явления, как предчувствия еще не существующей, но уже назревающей литературной формы, как мифологизированной фигуры, оказавшей значительное, хотя и не всегда текстуально зафиксированное влияние на последующие литературные поколения.
Подходы к изучению личности и творчества Вагинова суммированы составителями этого сборника в четыре раздела, в которые вошли как уже опубликованные, так и написанные специально для настоящего издания статьи. Хотя разграничение разделов в некоторой мере остается условным, с нашей точки зрения, оно имеет функциональное значение.
В центре внимания первого раздела — поэтика Вагинова, прежде всего наиболее изученный первый роман писателя и его поэтические опыты. Авторы этого блока статей, с одной стороны, суммируют и критически переосмысливают предложенные ранее построения, с другой — в каждом случае предлагают новую концепцию, которая видится точкой сборки, идет ли речь о «Козлиной песни» или о языке стихов Вагинова. Эти работы исходят из разных методологий, но сходятся в том, что видят своим горизонтом объяснение устройства текста.
Авторам раздела о методе, конечно, не менее важно объяснить, как работают произведения. Но здесь исследователи не столько исходят из уже оформившихся концепций, сколько вопрошают материал: как быть текстологом поэтического сборника, сохранившегося только в ряде неточных списков? Как устроено понимание непонятных стихов и есть ли шансы у медленного чтения прояснить стихотворение? Хотя в статьях речь не идет о создании новых парадигм, рефлексивное использование филологического инструментария применительно к конкретному материалу в итоге предлагает методологию, необходимую именно для Вагинова.
Третий раздел посвящен субъективации. На чем основывалась самоидентификация Вагинова — вопрос, толком не решенный и не поставленный. Классическая история литературы помогает на него ответить только отчасти: воспоминаний о писателе сохранилось очень мало (и едва ли корпус мемуаров пополнится в ближайшее время существенными текстами), рассчитывать на публикацию неизвестных писем и дневников не приходится. Биография Вагинова восстанавливается лишь внешне и в общих чертах. Статьи третьего раздела сборника пытаются разными способами реконструировать идентичность писателя. В ход идут разные методы: digital humanities, необходимые для анализа роли Вагинова в социальных сетях Кузмина, изучение советской субъектности, позволяющее за глубинными паттернами текстов увидеть авторское «я». При всем отличии подходы сходятся в стремлении объяснить самоидентификацию Вагинова.
Наконец, последний раздел посвящен рецепции текстов писателя — теме, как мы отмечали выше, лишь недавно возникшей на филологическом горизонте исследователей Вагинова. Работы этого раздела хронологически дополняют друг друга и одновременно бросают обратный свет на собранные в книгу статьи. Авторы анализируют и проблематичный рецептивный статус поэзии Вагинова, и статус писателя в современной культуре.
Сборник заканчивается статьями о каноне, и это видится нам симптоматичным: Вагинов входит в канон, и мы бы очень хотели, чтобы писатель в нем был не бронзовым, а проблемным, многогранным — каким он был в литературном поле двадцатых — начала тридцатых годов.
© Горький Медиа, 2026 Все права защищены. Частичная перепечатка материалов сайта разрешена при наличии активной ссылки на оригинальную публикацию, полная — только с письменного разрешения редакции.