Только чудовища издают такие звуки

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Джейсон Сократ Барди. Великая математическая война. Как три блестящих ума сражались за основания математики. М.: Издательство Института Гайдара, 2026. Перевод с английского под научной редакцией Артема Смирнова. Содержание

Солнечный день в Сараево

Гаврило Принцип, этот «худой, паукообразный юноша с пронзительными черными глазами», как описал его историк Эдвин Кистер, доказывает: хорошее планирование не всегда залог успеха. Он похож на фотографа-любителя, который случайно делает один-единственный кадр, вместивший в себя целую эпоху. Он — тощий, слабый, истощенный, вечно гонимый мальчик, выросший в грязи и нищете, даже по меркам беднейшего края своей страны. Он был одним из девяти детей, шестеро из которых умерли в младенчестве. Детство прошло в набитом людьми двухкомнатном доме без дымохода. Снаружи, на суровой земле, семья гнула спину в бесконечном труде, выплачивая за это непомерную ренту. Гаврило сбегал в мир книг, ослеплял себя историями о прошлом и песнями о величии, мечтал быть поэтом и жаждал начать революцию. Приехав учиться в Сараево, он вступил в тайное общество — на деле, не более чем кучка недовольных подростков-бунтарей с парой револьверов, несколькими гранатами и дурацким планом. 

Убийство эрцгерцога Фердинанда и герцогини Софии иногда называют «идеальным преступлением» — два выстрела, две жертвы. Но на самом деле это больше похоже на глупое везение новичка. Убийство удается лишь потому, что поначалу оно проваливается. 

Сараево — город у воды. Прямо через него бежит река Миляцка. Когда эрцгерцог с супругой и их кортеж пересекают реку, мост узок, толпа густая, и их поджидают несколько несостоявшихся убийц. Прежде чем Гаврило успевает пробиться сквозь толпу, один из его соучастников оказывается рядом с машиной эрцгерцога. У него появляется шанс, и он действует. Он швыряет гранату. Но как только бомба брошена, водитель замечает ее. Он жмет на газ. София пригибается. Франц Фердинанд взмахивает рукой. Он ударяет по гранате, отбивая ее прочь. Она отскакивает от задней части его машины и взрывается рядом с автомобилем, идущим следом. 

Убийца пытается бежать, но на улице полно людей. Путь отрезан. Тогда он прыгает через ограждение, надеясь уплыть по реке. Но сейчас середина лета. Воды там всего по колено. Его быстро хватают. Уволакивают. Избивают. Он кричит: «Я сербский герой!» 

Другие несостоявшиеся убийцы даже не приближаются к цели. Один слишком нервничает, стоя рядом с полицейским. Он боится сделать шаг, поэтому просто растворяется в толпе. Другой убийца готов метнуть гранату, но понимает, что находится слишком далеко. Ни единого шанса попасть. Еще один соучастник внезапно ощущает прилив раскаяния. У него была идеальная позиция для стрельбы, но он оцепенел от увиденного. Жена эрцгерцога. София, невинная София. Прекрасная София. Зачем убивать ее за компанию? Зачем превращать ее в «сопутствующий ущерб»? Он не хочет — и не делает этого. 

Столько неудачных попыток! Но если плохо продуманная стратегия создает ненадежный фундамент для убийства, в данном случае это неважно. Странная удача благоволит Гаврило, потому что, умчавшись прочь в своем кортеже, эрцгерцог вскоре возвращается. 

Бомба, брошенная первым несостоявшимся убийцей, взорвалась и ранила пассажира в следующей машине. Оказавшись в безопасности, эрцгерцог настаивает на том, чтобы поехать в госпиталь и навестить раненого. Когда до свиты доходят сведения, что преступник схвачен и находится под стражей, они считают, что угрозы больше нет. Поэтому принимают решение ехать в больницу с откинутым верхом. 

Но улицы им незнакомы. Свита сворачивает не туда. Они останавливаются, чтобы выяснить дорогу, и замирают всего в полутора метрах от того места, где стоит Гаврило. Вокруг слишком людно, чтобы бросать бомбу, поэтому он достает пистолет. Ступает на подножку автомобиля. И производит два выстрела в открытый экипаж. Первая пуля попадает Францу Фердинанду в горло. Он резко вздрагивает и оседает на колени Софии. «Боже мой, что с тобой?!» — кричит она. Вторая попадает Софии в живот. Франц Фердинанд видит, что в нее стреляли. «Не умирай, не умирай!» — плачет он. Дети! 

* * * 

Ничто так не вскрывает фундаментальные проблемы политической эпохи, как убийство. Это трагическое преступление, которое можно было бы разрешить обычной полицейской работой и судом, но из-за фундаментальных пороков европейской политики оно превращается в глобальный кризис. Растет мрачная завороженность убийствами. Людям мерещатся масштабные заговоры. Поразительный успех покушения заставляет думать, что это работа профессионалов высочайшего класса — безупречно спланированная и хорошо оплаченная. The London Times быстро заявляет о масштабном заговоре. Теории множатся. Винят немцев. Винят сербское правительство. Винят самих австрийцев. Писатель Томас Манн говорит, что это дело рук тайного международного культа иллюминатов-масонов. Колеса вращаются. Машина искрит. Скоро вся Европа ощутит сладкий запах селитры посреди неумолимого скрежета — лязг, лязг, клац, клац, — так звучит война. Только чудовища издают такие звуки! 

Австрийское расследование в дни после убийства приходит к окончательному и верному выводу: доказательств причастности сербского правительства нет. «Напротив, — гласит официальный отчет, — есть основания полагать, что об этом не может быть и речи». Но этот отчет откладывают в сторону и игнорируют. Вместо того, чтобы стать трагическим концом, убийство становится ужасным началом. Это искра, брошенная в лужу бензина. В июле 1914 года Франция озлоблена, Германия самоуверенна, Австрия страдает паранойей, Сербия напугана, Россия унижена, Бельгия в ужасе, Великобритания возмущена, а Европа обречена. 

Следуют 52 месяца чистого кошмара. Австрия обстреливает Белград, Германия поддерживает Австрию, Россия поддерживает Сербию, Франция поддерживает Россию, Германия объявляет войну Бельгии и Франции, Великобритания объявляет войну Германии, и все дороги ведут к общей гибели. 

И рыбку съесть, и косточкой не подавиться 

Темные тучи в сознании Берти рассеиваются именно в тот момент, когда они сгущаются над всей Европой. Некоторые биографы пытаются обелить Рассела: мол, он так скверно обходился с близкими не по своей воле, а под грузом ответственности знаменитого борца за мир. Они утверждают, что он хочет публично выступить против войны, и именно ради этой благородной цели он отодвигает Хелен на второй план. В конце концов, он все еще женат и не может рисковать скандалом, если слухи о внебрачной связи станут достоянием общественности. 

Версия Оттолайн звучит почти так же. В мемуарах она утверждает, что Берти беспокоится о скандале на фоне начала войны, будучи уверенным, что это помешает его пацифистской деятельности. Оттолайн доходит до того, что говорит, будто он даже не позволяет себе роскоши думать о личном счастье в такое время — учитывая войну и все такое. Пока весь мир лежал в руинах и страданиях! 

Хелен в этой истории предстает не столько жертвой любовного треугольника, сколько невинным свидетелем, пусть и трагическим. «Она приехала, бедная девочка, — говорит Оттолайн, — ожидая любви и трепеща от больших надежд». Версия Берти проста: разворачивающиеся события войны настолько шокируют и отвлекают его, что «убивают» его страсть к Хелен. В результате, пишет он, «я разбил ей сердце». 

Но все эти оправдательные истории звучат неубедительно. Все они были сочинены через много лет после войны, игнорируя тот факт, что, когда Берти задвигает Хелен в сторону, война только-только начинается. Его антивоенная деятельность всерьез начнется лишь спустя месяцы. Реальная причина перемены чувств Берти к Хелен — это, скорее всего, возобновление романа с Оттолайн. Хуже всего то, что собственная версия Рассела замалчивает детали и не объясняет, почему он так и не разорвал отношения с Хелен полностью. Они даже не перестали быть близки. Ничего себе жертва! 

Нежелание Берти раскрыть Хелен Дадли правду о происходящем — это своего рода преступление на почве страсти. Она садится на корабль, надеясь упасть в любящие объятия Берти. Ее грандиозная мечта — о том, что они создадут семью и будут жить счастливо, — рассыпается в прах, в то время как Европа сходит с ума, а они с Берти продолжают срывать друг с друга одежду. «Она осталась в Англии, и время от времени у меня были с ней отношения», — скажет он позже как ни в чем не бывало. 

Простая правда, вероятнее всего, в том, что Берти хочет и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Он всегда больше интересовался Оттолайн. И она тоже внезапно прониклась к нему страстью. «В это время я чувствовала себя с ним счастливее, чем когда-либо прежде», — говорит Оттолайн. 

* * * 

Хелен прибывает в Лондон с отцом — скучным, напыщенным американским юристом, как назвала его Оттолайн. (По правде говоря, он вообще-то хирург.) Вскоре отец уезжает, а Хелен остается. Ей нужно где-то жить, и Берти предлагает Оттолайн приютить Хелен в своем доме на Бедфорд-сквер. Он что, сумасшедший? Никогда в истории свиданий такого еще не бывало. Предложить, чтобы твоя новая девушка, которую ты хочешь бросить, но с которой все еще спишь, переехала к твоей старой девушке, с которой ты тоже все еще спишь — только тайно? Это безумие! О чем он думал? Надеялся устроить из этого секс втроем? 

Оттолайн вовсе не в восторге от перспективы принимать Хелен. Она находит ее странной: «вялой и прилипчивой, вроде бы отзывчивой, но бесчувственной и флегматичной, и совершенно лишенной внутреннего стержня». Тем не менее она соглашается, говоря: «Что мне оставалось, кроме как смириться?» 

Итак, через две недели после начала войны Хелен въезжает в гостевую спальню дома Оттолайн на Бедфорд-сквер. Берти уже расквартирован в апартаментах неподалеку. И тут все становится совсем странно. Хелен полна ожиданий. Она появляется с чемоданами, полными дешевых платьев с оборками. «Когда я увидела, с какими надеждами и приготовлениями к медовому месяцу она приехала, мне стало невыносимо жаль ее, — говорит Оттолайн. — Она была похожа на побитого зверя в клетке». 

Оттолайн умоляет Рассела помочь ей и сказать Хелен, что он влюблен в другую, — но, ради бога, пожалуйста, не говори Хелен, что это она. Хелен тем временем рассказывает Оттолайн абсолютно все, считая, что нашла сочувствующую союзницу, которой можно доверять (не замечая пунктирной гипотенузы напротив своего угла). Но теперь наступает очередь Оттолайн быть в шоке. Она ведь тоже не знает всей правды. Она мало что знает о том, что произошло в Чикаго. И она понятия не имеет, что Рассел все еще близок с Хелен. Теперь Хелен рассказывает ей все. Она даже показывает Оттолайн пачку писем от Берти. 

* * * 

Оттолайн потрясена — не столько тем, что пишет Берти, сколько тем, как он это пишет. Он использует с Хелен тот же язык, что и с ней. Судя по датам писем, она видит: даже когда они с Берти купались в новообретенной любви и наслаждались возобновившейся близостью тем летом, он писал страстные письма Хелен в Америку. Он говорил Оттолайн, что его отношения с Хелен закончились, не успев начаться, но сам все это время увлекал Хелен знакомыми сладкими словами. Его двуличие продолжилось и после приезда Хелен в Лондон. Оттолайн обнаруживает, что Рассел все еще спит с ней. 

Он просто лжет им обеим или — что хуже — подстраховывается? «Я очень остро чувствую разочарование в Берти, — говорит Оттолайн. — Совсем недавно он расточал мне такие пышные клятвы в преданности, а теперь все исчезло, и он твердит ей все то, что твердил мне». Все это усложняется тем, что теперь, живя с Хелен, Оттолайн вынуждена не подавать виду перед своей гостьей. Она ограничена в словах. 

Затем через три недели после начала войны происходит инцидент: Оттолайн находится у Берти в квартире, и Хелен приходит его искать. Она стоит снаружи, колотит в дверь, не зная, что Оттолайн внутри, но подозревая, что Берти там. «Мне показалось, я слышала, как она плачет и тяжело дышит за дверью», — говорит Оттолайн. Позже Хелен скажет Оттолайн, что все время знала: Берти был там. Она слышала его дыхание, говорит она. Жутковато! 

Оттолайн вынуждена выбирать. Несмотря на смешанные чувства после писем Берти, она выбирает его. К тому же она устала от Хелен. Нескольких недель совместной жизни вполне достаточно. Хелен ее слишком раздражает. Она «слишком американка». Слишком много курит. Слишком много говорит. И постоянно хочет обсудить «ситуацию», как она это называет. Б. и Х., Х. и О., О. и Б. Чаша терпения переполняется, и Оттолайн выпроваживает Хелен — в съемную комнату в Челси. Позже, во время войны, она снова встретит Хелен и скажет, что по-прежнему находит ее «странным созданием». 

Опьянение войной 

Еще более странной с точки зрения Оттолайн кажется разворачивающаяся война. Оттолайн не понимает этого. Она и Филип с самого начала твердо выступают против войны, как и Берти. Но большинство людей, похоже, с восторгом поддерживают военные действия. Они «пьяны таинственным первобытным чувством», пишет Рассел. 

В первые часы после того, как Британия объявляет войну, Оттолайн в унынии бродит по лондонским улицам. Бары только что закрылись. Патриотизм марширует по улицам. Повсюду толпы. Войска. Оркестры. Флаги. Людские массы. Люди маршируют. Дети играют в войнушку на палках: «Убей кайзера!» Ликующие крики не смолкают всю ночь. Почти никто не знает, какой ужас принесет война. И все же они спешат ей навстречу. В начале марафона пешком не ходят. 

Парадокс Первой мировой войны в том, что она видится одновременно неизбежной и ненужной. Она вовсе не должна была случиться, но люди того времени уверяют себя в обратном. Фундамент Европы под угрозой, думают они. Война наверняка это уладит. Это лишь средство достижения цели. Люди не видят в войне потенциального кошмара, как следовало бы. Вместо этого они воспринимают войну как некую покрытую мягкой глазурью, сахарную фантазию в духе Крошки Тима Чарльза Диккенса. Это война типа «Счастливого Рождества нам всем, и благослови нас всех Господь!» Необходимая и быстрая война. 

«Домой до первого листопада!» В то время в умах европейцев царит путаница. Некоторые социал-дарвинисты считают войну естественной — и даже необходимой. Известный немецкий генерал опубликовал в 1910 году книгу, объявляющую войну прямым выражением «естественного закона, на котором покоятся все законы природы». Закона борьбы за существование! 

Люди повторяют ложь о необходимости войны снова и снова, пока полностью в ней не убеждаются. Г. Дж. Уэллс чеканит свою знаменитую фразу «Война, которая покончит с войнами» не из чувства трагедии или ужаса (какой оттенок эта фраза приобретет позже), а из искреннего энтузиазма. Он ожидает, что Британия сокрушит Германию раз и навсегда — и что Великая война сделает мир лучше, безопасным для демократии британского образца. 

* * * 

В то же время удивительно, что война вообще произошла. Международная торговля в 1914 году так важна, что экономические соображения могли бы легко перевесить политические. Многие в то время видят в войне катастрофически невыгодное предприятие — то, чего следует избегать любой ценой, ведь в условиях глобализации проиграют все, независимо от победителя. Почему огромная машина торговли должна уступить дорогу разрушительной машине войны? Но эти голоса редки. И тихи.

Большинство воспринимает войну в патриотическом ключе. Для кого-то это мягкая гордость «За Бога, Короля и Англию», словно теплое одеяло в холодную ночь. Другие испытывают жажду насилия — патриотизм в стиле «не забудем, не простим», напоминающий футболку с распродажи на стоянке грузовиков на юге США после 11 сентября. Кричащий орел. Рвущие когти. Афганистан. Ирак. «Кончай с ними!» Для третьих война предлагает пьянящую притягательность чести. Славу. Праведность. Романтику приключений. Некоторые в Лондоне даже провозглашают, что война ведется ради чести — этого опьяняющего заблуждения. Каким бы ни было оправдание, война обладает невероятной способностью скрывать человеческие страдания за ширмой правого дела. 

Рассел не «покупается» ни на одно из оправданий войны. Он видит в ней ошибку, просто и ясно. «Война — это безумный ужас», — говорит он другу. Он шокирован тем, что многие его близкие друзья с ним не согласны. Даже некоторые друзья-пацифисты, поначалу выступавшие против войны, вскоре поддаются патриотическому порыву. Некоторые даже идут добровольцами. Кембридж заполняется войсками, готовящимися к отправке в Бельгию и Францию. Почти всех его студентов уносит этим потоком. Колледж пустеет. Они спешат вступить в офицерский корпус — цвет поколения, отправленный на смерть. Обстановка в Кембридже становится враждебной для Рассела, особенно по мере роста потерь. «Пожилые доны становились все более истеричными, и я заметил, что меня начали избегать за высоким столом», — вспоминает Рассел. «Я чувствую себя так, словно упал с другой планеты в племя чужаков», — пишет он Оттолайн. 

Безрассуден, слеп и болен 

Война растапливает лед между Берти и Филипом, давая им общее дело. И она так же сближает Берти и Оттолайн. «Не будь ее, я поначалу был бы совершенно одинок, но она никогда не колебалась ни в своей ненависти к войне, ни в отказе принять мифы и ложь, которыми был наводнен мир», — напишет он позже в своей автобиографии. Он начинает посещать ее салоны на Бедфорд-сквер. Выпивка и танцы. Разговоры и смех. Мебель сдвинута в беспорядке. Взлохмаченные волосы. Серые стены и занавески из желтой тафты. Огромный сундук с костюмами для переодевания. Сигареты, втоптанные в ковер. Снова танцы. Пролитые напитки. Чаши с ароматическими смесями, наполняющие воздух густым запахом. Даже Берти включается в игру. Философ танцует! 

Зато другие связи рушатся. Старые добрые друзья Рассела, Уайтхеды, настроены провоенно. Они считают, что так и должно быть. Эвелин Уайтхед пишет Берти, осуждая германскую угрозу, приветствуя мобилизацию в Британии и распираемая гордостью от того, что ее сын собирается записаться добровольцем. «Я чувствую, будто мои отношения со всей этой семьей никогда больше не станут прежними», — пишет Рассел Оттолайн после прочтения письма. 

Еще более шокирующим фактом стало то, что его протеже записывается в австрийскую армию. Витгенштейн жил в Норвегии в 1914 году и уехал тем летом, намереваясь провести сезон в Вене. Он пытается покинуть Австрию, когда начинается мобилизация, но не может выехать. Поэтому вместо этого он решает пойти добровольцем. Несмотря на то что он освобожден от призыва по состоянию здоровья, ему удается записаться на службу — решение, которое его хороший друг Дэвид Пинсент называет «чрезвычайно печальным и трагичным». 

Витгенштейн смотрит на это иначе. «Теперь, когда я смотрю смерти в лицо, мне представляется случай быть порядочным человеком, — пишет он в дневнике. — Возможно, близость смерти откроет мне свет жизни». Одна из его сестер предполагает, что он пошел в армию из «страстного желания взять на себя что-то трудное и заниматься чем-то, кроме чисто интеллектуальной работы». 

* * * 

Витгенштейна направляют в 1-ю австрийскую армию, отосланную на Восточный фронт. В первые недели войны они пересекают границу с Россией в ходе операции, которую его биограф Рэй Монк позже назовет «одной из самых абсурдных, безграмотных кампаний». По всей видимости, и русская, и австрийская армии действуют на основе неверных разведданных, хаотично переходя границы друг друга, чтобы встретить врага в разных местах, и в итоге полностью разминаются. Это катастрофическое начало войны для 1‑й армии Австрии: ее стремительный рывок на российскую территорию растягивает линии снабжения и вынуждает войска, ковыляя, отступать на полторы сотни километров. В ходе этой кампании они теряют более трети своей 900-тысячной группировки. 

В течение следующих 18 месяцев Витгенштейн будет настойчиво добиваться перевода в пехоту на передовую, но его будут придерживать. Наконец, в марте 1916 года его отправят с 7‑й армией Австрии на Восточный фронт, к границам Румынии, противостоять русским войскам. Там он наконец увидит бой, посмотрит страху в глаза и откроется возможности смерти и обещанию просветления, как пишет Монк. «Только смерть придает жизни ее значение», — напишет Витгенштейн. 

Его назначают в ночной караул под сильным артобстрелом, и он с радостью принимает эту обязанность — еще до того, как заступает на пост. «Только тогда для меня начнется война», — записывает Витгенштейн в дневнике. И это не все. В разгар тяжелейших боев 1916 года он активно размышляет и пишет о логике, создавая то, что станет величайшим трудом его жизни — «Логико-философский трактат», который он опубликует вскоре после войны. 

В первые месяцы войны Рассел не имеет понятия, что стало с его бывшим студентом, и падает духом. Он убежден, что Витгенштейн погибнет на войне. «Он безрассуден, слеп и болен», — говорит Рассел Оттолайн. 

Оттолайн тоже теряет друзей. Она отстраняется как от друзей и семьи, поддерживающих войну, так и от тех, кто не разделяет ее всепоглощающего чувства ужаса перед ней. «Мне очень трудно видеть [их], — писала она. — Почти невозможно говорить с ними без ссор, и я чувствую к ним отвращение». Яркий пример: премьер-министр Г. Г. Асквит. Он один из ее старейших друзей, еще задолго до войны. И все же осенью 1914 года Оттолайн пишет, что он, по сути, убийца, который «на самом деле не чувствует ни войны, ни чего-либо другого очень глубоко». Она холодно советует дочери Асквита начинать искать новых друзей.