Там, в стране циклонов, обитают светлые призраки

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

К июню 1872 года версальские суды вынесли 32 905 приговоров. Из них 72 — смертные (и это число продолжало расти). Еще 33 человека были осуждены на смерть заочно. Итого: 105 приговоренных к высшей мере наказания.

В Сатори еще продолжались расстрелы, когда в августе 1873 года мы покидали Оберивский централ — для отправки в Новую Каледонию. В последующие годы новые партии ссыльных следовали туда одна за другой, вплоть до объявления амнистии.

Сорок шесть детей младше шестнадцати лет были помещены в исправительные учреждения — видимо, за то, что их отцы были расстреляны. Совсем малюток жестоко убивали, разбивая их головы о стены; это происходило в разгар борьбы, когда ненависть и ярость затмевали разум.

Тем временем в залах Елисейского дворца Кровавый карлик с подобострастием приветствовал герцога Немурского. Позднее в тот вечер прибыли граф и графиня Парижские, герцог Алансонский, а также представители дома Саксен-Кобург-Гота. Присутствие всех принцев и принцесс Орлеанских стало главным событием вечера.

Это был уже третий званый ужин, устроенный Тьером, орлеанистом и президентом Республики. Затем настал черед Мак-Магона, маршала империи, и, как водится, чем больше все менялось, тем больше оставалось прежним.

Мы не думали о предстоящем отъезде с горечью. Разве не лучше было навсегда отвернуться от всего этого? После того что я пережила, дикари казались мне воплощением благородства, а солнце Новой Каледонии согревало сильнее, чем солнце Франции.

Моя мать, еще крепкая и полная сил, поселилась у своей сестры — я знала, что с ней все будет в порядке. Но за ее внешним спокойствием я тогда не могла разглядеть ту немую и страшную боль, которую мне суждено было увидеть позже.

Как и в те времена, когда я училась в Шомоне, она продолжала приносить мне всевозможные лакомства. Пока я находилась в Оберивском централе, ожидая исполнения приговора, они с теткой жили неподалеку, в Клефмоне.

Бедная матушка! Ее старые, измученные руки передали мне столько маленьких посылок в Клермонский централ еще в прошлом году.

Год спустя после моего приговора мой дядя все еще томился в плавучей тюрьме, искупая вину за то, что был моим родственником. Его освободили лишь после моего отъезда в Новую Каледонию. Двух моих кузенов тоже арестовали.

Мы, революционеры, редко приносим счастье нашим семьям, и все же любим их тем сильнее, чем больше они страдают. Мгновения, проведенные у домашнего очага, делают нас счастливее, но их быстротечность и неизбежная печаль наших близких лишь обостряют боль утраты.

Я вновь вижу Оберивский централ: белые узкие дорожки среди сосен; ветер, разгуливающий по огромным дортуарам, как когда-то во Вронкуре; и длинные, молчаливые ряды заключенных женщин. Их белые головные уборы похожи на те, что носят крестьянки, а треугольные косынки скреплены на шее простой булавкой.

Некоторых коммунарок, словно бы для разнообразия наказаний, отправили на каторжные работы. Одна из них, Шиффон, когда ей ставили номер на руку, громко воскликнула: «Да здравствует Коммуна!» Те, кого признали слишком слабыми для ссылки, встретили свою смерть в тюрьме: стойкая Пуарье, которая не дрогнула ни во время осады, ни в дни Коммуны; Мари Буар и другие, кого мы не застали в живых, когда вернулись.

Среди нас была и госпожа Луи, уже пожилая женщина, чьи дни оборвались в Новой Каледонии. Перед смертью она шептала имена своих детей, которых ей так и не суждено было обнять снова.

Элизабет Деги, в замужестве Лангле, скончалась на корабле по пути домой. Она так мечтала вновь увидеть Париж, но до него оставалось еще далеко, когда, под звуки пушечных залпов, ее тело было отдано морским глубинам через орудийный порт.

Смелая Мари Шмидт, санитарка и солдатка 1871 года, умерла совсем недавно — в хосписе на улице Севр. Возвращение во Францию обернулось для нее нищетой: в работе ей отказывали, и нужда быстро доконала ее.

Спите спокойно, мои отважные подруги, — будь то под гневом циклонов, под тяжестью волн или в безымянных братских могилах; истинное счастье выпало на вашу долю!

О выживших я умолчу. Но каждый их день — это ожесточенная борьба за существование, схватка с безработицей, а значит, и с голодом. Что касается Новой Каледонии, как и пути туда, они заслуживают отдельного повествования.

Некоторые из тех, кто был сослан в Кайенну, нашли там свою смерть. Элизабет Ретиф, бедная, простая девушка, бесстрашно спасавшая раненых под градом пуль, ушла, так и не сумев понять, почему ее благородный труд был воспринят как злодеяние.

Слава безвестным умершим, страдавшим ради тех, кто придет после нас! Их подвиг остался в тени, и далекий горизонт не вспыхнул в их честь россыпью звезд или светом грядущей зари.

Когда придет время рассказать о тех, кто выстоял в борьбе, изгнании и ссылке, я непременно упомяну мужество госпожи Лемель — как в дни сражений, так и на чужбине. Это не опорочит ее доброго имени: там, где она работает теперь, ее окружают такие же бывшие каторжники Коммуны, которых правосудие Версаля сочло преступниками.

Ниже я буду говорить лишь о тех, кому мои слова не принесут вреда и кого не встретят словами:

— Ах, так вы были на каторге за участие в Коммуне! Что ж, ступайте, у меня для вас нет работы.

Такие слова уже звучали. И звучат по сей день.

Я вновь вижу наше плавание на борту «Вирджинии» — корабль с туго натянутыми парусами, могучие волны океана — и вспоминаю во всех подробностях те далекие края.

На полуострове Дюко, у самого берега, недалеко от западного леса, вечным эхом гремел прибой, разбиваясь о скалы. Вокруг нас поднимались изрезанные вершины, с которых в сезон ливней с грохотом низвергались потоки воды. Вечером солнце медленно погружалось в объятия моря.

В долине причудливо изгибались белесые стволы ниаули, а их серебристые листья мерцали таинственным светом, будто покрытые фосфоресцирующей пылью.

По ту сторону горы лежал Нумбо — поселок с глинобитными хижинами, оплетенными лианами, словно затейливыми арабесками. Издали эти строения, разбросанные среди деревьев, пленяли взгляд своей гармонией. Мне все еще чудится, будто я там.

Каждый построил себе жилище — гнездо или нору — в полном соответствии со своим нравом. Папаша Круазе, проявив редкую изобретательность, соорудил настоящий камин — единственный в округе. В марте, в годовщину провозглашения Коммуны, на нем можно было сварить кофе, не опасаясь, что пламя спалит крышу.

Что касается Г., он разрыл добрую половину горы, чтобы посадить огород. Его жилище напоминало обитель Робинзона: в углублении под скалой ютилось целое семейство животных, во главе которого с царственным видом восседал кот.

Хижина Шампи была столь мала, что стоило собраться в ней нескольким людям, как они оказывались словно в корзине. Эта «корзина» буквально плясала под натиском ветра, который бушевал так яростно, что, казалось, норовил сдуть рога с быков, пасшихся на острове Ну и в северном лесу.

На самой вершине, точно дозорный, обосновался Бюрло. Его курица, громогласная и задиристая, встречала гостей пронзительным криком, не уступавшим реву осла.

У каждого из нас имелся домашний любимец, чаще всего кот. Котов даже брали с собой, отправляясь на ужин к друзьям.

Иногда, точно в эпоху галлов, воздух разрывал мощный голос: это Провен перекликался c кем-то из наших по ту сторону бухты. Впрочем, ответ доходил до него очень редко: только он один обладал такими легкими.

А вот и кузница папаши Малезье, а чуть поодаль — хижина Бальзенка, где тот готовил свою настойку из ниаули. Попав туда, казалось, что находишься в лаборатории алхимика.

Все наши технологии были столь же примитивны, как в эпоху каменного века. Инструменты приходилось мастерить самим — из подручных средств, заменяя недостающее чем придется. Вот Булабер с топориком за поясом шагает в лес — его экипировка напоминает наряд женщины-разбойницы из его же романа.

Недалеко от лагеря охраны располагалась тюрьма, где многие из наших товарищей провели долгие месяцы заключения. При губернаторе Алейроне она всегда оставалась переполненной. Поскольку женских камер там не было, от нас избавились раз и навсегда, отправив из Нумбо в Западную бухту. Так оборвались мои занятия с молодежью, некогда начатые Вердюром.

Наш бунт и те унизительные условия, в которые нас поставили, чтобы вынудить поселиться в Западной бухте, описаны во второй части этой книги. Мы уступили не по доброй воле — в тюрьме, как я уже говорила, не нашлось бы места для полудюжины женщин.

Я уже упоминала о занятиях для молодежи, которые вел Вердюр.

Вердюр был первым, о ком я спросила, прибыв на полуостров Дюко. Мне ответили: он недавно скончался.

Переписка в ту пору еще не была налажена. Письма, которых он ждал с таким нетерпением, пришли все разом, связкой, уже после его смерти.

Учитель теперь покоится там, далеко. А что стало с его учениками? Мюрио покончил с собой; другие же продолжают свой путь по миру, где их клеймо ссыльного едва ли откроет им двери мастерских.

Многие из них обладали недюжинным умом.

Во время правления Алейрона тюремщики бесчинствовали. В ссыльного, посмевшего вернуться лишь на несколько секунд позже установленного часа, стреляли без предупреждения. На проверках устраивались нелепые провокации. Нас наказывали, лишая хлеба.

Но даже в самой мрачной трагедии всегда находится место для комического. После побега Рошфора по ночам в Нумбо стали выставлять часовых; их перекличка в тишине напоминала оперное представление.

Признаюсь, я наслаждалась этим спектаклем. Это напоминало постановку «Нельской башни», только разросшуюся до грандиозных размеров. Голоса часовых — красивые, глубокие — выбирались, кажется, совершенно случайно.

Но вскоре эти голоса охрипли, и эффект пропал.

После пребывания в человеческом улье любая толпа кажется мне ничтожной, любое путешествие — коротким, ведь нам довелось пересечь полмира. А дни идут чередой, не ведая, что песок в часах нашей жизни иссякает год за годом.

На горе, неподалеку от тюрьмы, стояла почта — строение с верандой, увитой лианами. В дни доставки писем мы с замиранием сердца поднимались по склону — ровно в назначенный час. Если же письмо задерживалось, приходилось ждать следующего раза.

Ответ на письмо приходил лишь через шесть — восемь месяцев, столько времени требовалось на дорогу туда и обратно. Позднее связь стала чуть быстрее, и ответы доходили всего за шесть месяцев.

О, мои бесценные письма! С какой радостью я получала их! Самые длинные письма писала мне та, которой уже нет в живых.

После моего отъезда в Новую Каледонию господин де Флервиль, инспектор монмартрских школ, взялся управлять моими делами — в частности, разбираться с долгами. Именно он издал мои «Детские сказки», написанные в Оберивском централе. Из Парижа он отправлял мне письма с новостями и открытиями — ведь газет нам не доставляли.

Я будто вновь переживаю те давно ушедшие дни. Вот я спускаюсь по пологому склону с письмами в руках: одно от Мари, полное цветов, одно от господина де Флервиля, где он бранит меня добрую половину страниц, точно в прежние времена на Монмартре, и, наконец, письмо от матушки, в котором она, как всегда, уверяет меня, что полна сил.

Она говорила мне то же самое и в начале минувшего декабря, запретив кому-либо сообщать мне правду о ее здоровье.

Возвращаясь с почты к Западной бухте, мы идем вдоль берега; воздух наполнен терпкой свежестью волн. Как же прекрасно пахнет море!

Из хижины Л. на нашем пути доносятся звуки гитары, сделанной в Нумбо стариком Круазе. На побережье хорошо, но мысли невольно устремляются к тем, кто страдает больше всех, — к узникам острова Ну. Увы, именно там томились лучшие из нас. Мы с нетерпением ждали известий от них, но добыть их было почти невозможно: слишком много преград и запретов на пути.

А вот и белые бурнусы ссыльных арабов, пересекающих долину.

Порой случались забавные вещи. Однажды наша беседа с товарищем едва не переросла в целое происшествие. Мы обсуждали восстание канаков — животрепещущую тему для обитателей полуострова Дюко, — и говорили так громко, так страстно, что примчался встревоженный надзиратель, решивший, что начался бунт. Увидев, что нас всего двое, он удалился, совершенно сбитый с толку и до крайности смущенный.

После пяти с лишним лет жизни на полуострове я смогла переехать в Нумеа, где стала работать учительницей. Там было легче изучать страну и встречаться с канаками из разных племен. По воскресеньям они приходили ко мне на занятия, и мой дом напоминал настоящий улей, полный голосов и движения.

Вскоре после моего отъезда с полуострова туда прибыли несколько наших друзей-каторжан с острова Ну. Мы ликовали: мы любили их более остальных, ведь им приходилось тяжелее всего.

Там, у моря, сидя на камнях, мы вновь переживали минувшие события, поднимавшиеся из глубин памяти, словно волны.

Дни сменяли друг друга, растворяясь в безмолвии, а прошлое, точно сизое облако саранчи, кружилось вокруг.

Многие из нас остались там, погрузившись в вечный сон.

Сколько теней витает вокруг меня! Среди них есть тени светлые и есть мрачные.

Там, в стране циклонов, среди тех, кто, умирая, продолжал помнить и видел, как приближается час возмездия, обитают светлые призраки. Прекрасная шестнадцатилетняя Эмма Пиффо. Малыш Теофиль Плас, который лежал в гробу, сжимая в своих крошечных ручках строфы, написанные к его рождению. Бланш Арнольд, нежная и кроткая, словно цветок лианы, нашедшая покой под волнами во время возвращения домой.

С вами я заканчиваю эту главу, хрупкие, очаровательные тени юных девушек и маленьких детей.