С именем было трудненько

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Анна Литвина, Федор Успенский. Небесные заступники и их земные тезки. Предметный мир допетровской Руси в зеркале светской христианской двуименности (XVI–XVII вв.). М.: Издательская группа «Альма Матер», 2025. Содержание

В Псковском музее-заповеднике хранится шитая плащаница (или «воздух», как вкладчик именует ее в записи) «Положение во гроб». По ее краям в медальонах располагаются вышитые изображения различных святых с указанием их имен. Кроме того, на плащанице вышита вкладная запись, из которой мы узнаем, в частности, что интересующий нас предмет в 1595/96 г. был пожертвован в Никольскую церковь Псково-Печерского монастыря:

Лѣта з <7> ҃ сто чєтвєртаго <7104 = 1595/96> во гробє плотскы во адє жє со дш҃єю яко Бгъ҃ в раи жє з разбоїником [п/н?]а прєстолѣ бяшє Хє҃со ѡц҃ємь i со сты҃ м [твоi м] дхм [∨] всꙗ исполнꙗꙗ нєѡписаныи <б>лгоѡбразны ҃ Ѡсиѳь со крєста снємъ прєчстоє тѣло твоє пла[ш]єницєю чистою ѡбви ї благоуха<н>ии во гробѣ нов[и?] закрыв положи ново трєт iє дн҃ь воскрєсє гь҃ подаꙗ мирови вєлию милостъ ~ сє[i] воздух приложи[?] Ѡндри Ꙗковлєвич҄ Щєл҄ калов҄ [с] своєю жєною Соломани[д?] в дом Николы.

Как мы видим, в качестве вкладчиков здесь выступают Андрей Яковлевич Щелкалов и его жена Соломония. При этом в одном из медальонов на левой кайме плащаницы вполне ожидаемо присутствует изображение св. Соломонии, есть среди этих медальонов и образ св. Андрея, однако рядом со св. Соломонией помещен вовсе не он, а совсем другой святой — апостол Фаддей. Отчего же это могло произойти? Виною ли тому простая ошибка реставраторов XIX в., перепутавших местами ряд медальонов? Имел ли место какой-то особый композиционный замысел, распределявший по разным сторонам окаймления плащаницы небесных патронов мужа и жены? Или апостол Фаддей как раз занимает надлежащее место около св. Соломонии и связан непосредственно с фигурой Андрея Яковлевича?

Знакомство с героем. Думный дьяк и дипломат Андрей Щелкалов был одним из самых известных да, пожалуй, и могущественных администраторов своего времени, чья деятельность, по замечанию Н.  П. Лихачева, безусловно заслуживает целой монографии. Более двух десятков лет он возглавлял Посольский приказ (заодно верша и дела других приказов) и участвовал в восстановлении патриаршества. Щелкалов вел переговоры со множеством иностранцев, заслужил ненависть английских купцов, да и многих соотечественников, оставаясь одним из первых лиц страны при, если так можно выразиться, двух с половиной государях.

Сугубое его возвышение связано с годами правления царя Федора. Он был близок с Борисом Годуновым и какое-то время — прежде чем между ними наступило охлаждение — считался ему почти ровней. Именно к той поре и относится знаменитое высказывание посла английской королевы Джерома Бауса:

...когда я выехал из Москвы, Никита Романович и Андрей Щелкалов (Andreas Shalkan) считали себя царями (were emperors in there owne recknynge) и потому так и назывались многими людьми, даже многими умнейшими и главнейшими советниками. Сын же покойного царя Федор и те советники, которые были бы достойны господствовать и управлять по своей верности своему государю и по любви к своей стране, не имеют никакой власти, да и не смеют пытаться властвовать. Поэтому тот отпуск, каковой я имел, был мне сделан этими царями-похитителями (of those vsurpynge empererors) и чрез них, по их же приказанию и распоряжению сделаны все бесчестия и оскорбления, которые мне сделаны; а таковых было много.

Не меньше внимания заслуживает и характеристика, данная Щелкалову голландским торговым резидентом и купцом Исааком Массой:

Борис вершил все дела государства, и кроме того был в Москве думный дьяк Андрей Щелкалов, он был такой пронырливый, умный и лукавый, что превосходил разумом всех людей; Борис был весьма расположен к этому дьяку, как необходимому для управления государством, и этот дьяк стоял во главе всех дьяков во всей стране, и по всей стране и во всех городах ничего не делалось без его ведома и желания, и, не имея покоя ни днем, ни ночью, работая, как безгласный мул, он еще был недоволен тем, что у него мало работы и желал еще больше работать, так что Борис не мог довольно надивиться им и часто говаривал: «Я никогда не слыхал о таком человеке и полагаю, весь мир был бы для него слишком мал, ему было бы прилично служить Александру Македонскому».

Сообщения такого рода отражают если не истинное положение дел, то, во всяком случае, толику восприятия его теми иностранцами, которым пришлось со Щелкаловым взаимодействовать. Полный же перечень его упоминаний у отечественных и заграничных современников и ближайших потомков — в историографии и своего рода легендарных повествованиях первой половины XVII в. — трудно не только привести, но и перечислить. Имя Щелкалова было, несомненно, у всех на слуху при жизни да и после смерти, в Новое время он оказывается чрезвычайно интересной и привлекательной фигурой как для научных исследований самого разного рода, так и для художественного изображения.

При этом фигура эта остается во многом загадочной. Так, происхождение братьев Щелкаловых, Андрея и Василия, их браки, кровное родство (в первую очередь по женской линии) и свойствó, до сих пор вызывают споры исследователей, не вызывает сомнений разве что тот факт, что сыновей у Андрея не было, а матримониальные союзы его дочерей оказались весьма и весьма престижными. Еще более таинственен последний отрезок жизни Андрея: его исчезновение с политической арены породило целый ряд гипотез — от опалы из-за участия в заговоре или самовольства в брачных планах, касающихся новорожденной царевны Феодосии Федоровны, до благополучного смирения с собственной старческой немощью. Парадоксальным образом, до недавнего времени мы даже не знали, какие имена он носил и когда родился. Текст и иконографическая программа псковской плащаницы позволяют если не разрешить весь этот клубок вопросов, то по крайней мере помочь ответить на часть из них. В самом деле, она была пожертвована в монастырь как раз на излете его дней, примерно в ту пору, когда Андрей Яковлевич завершал свою головокружительную карьеру и незадолго до его кончины, точное время которой также неизвестно. Благодаря этому образчику лицевого шитья 1595/96 г. мы можем убедиться, что он, будучи трижды женат, долее всего прожил с Соломонией, ведь она именуется его супругой уже с первой половины 70-х годов. Однако едва ли не самую важную роль наша плащаница играет для составления полного антропонимического досье знаменитого «канцлера».

Первые симптомы христианской двуименности. Что дает нам начальный импульс к тому, чтобы озаботиться этим вопросом и отыскивать какое-то другое имя нашего прославленного администратора, коль скоро в сотнях документов он показан под христианским именем Андрей?

Незадолго до кончины Щелкалов принимает монашеский постриг с именем Феодосий, и вот эта-то пара — мирское Андрей и иноческое Феодосий — сама по себе создает повод для неких антропонимических разысканий, опирающихся на одну довольно мощную тенденцию и одно неукоснительно исполняемое правило. Хорошо известно, что в XV–XVII столетиях (да и во времена более поздние) в подавляющем большинстве случаев имя, даваемое при постриге, подбиралось к мирскому по созвучию, а чаще всего попросту по совпадению первых букв — Иван становился, к примеру, Ионой, Федор — Феогностом или, скажем, Филиппом, Дмитрий — Диомидом, Доментианом или Дионисием и т. п. Простора для индивидуального выбора здесь всегда оставалось немало.

С другой стороны, существовало не зафиксированное на письме, но само собой разумеющееся непреложное правило. Если монашеское имя выбиралось вышеописанным способом («по букве»/по созвучию), то сколько бы имен в миру ни носил постригаемый, основой для подбора нового антропонима всегда выступало его имя, полученное при крещении. Так, князь Телятевский († 1611), в миру широко известный как Андрей, в иночестве стал Ермогеном, потому что в крещении был наречен Емелианом. Дьяк и печатник Сукин († 1578), возможно приходившийся Щелкалову по одному из браков шурином и подписавший множество документов как Борис, в свое время постригся в монашество с именем Кирилл, и этот выбор несомненно был обусловлен его крестильным именем Каллиник. Дьяк Федор Апраксин, живший несколько позже († 1636), в монашестве стал Корнилием, потому что в крещении был Кононом. Примеры такого рода можно приводить очень долго, благо этот принцип не знает ни сословных, ни гендерных ограничений.

Таким образом, обнаружив отсутствие созвучия у мирского и монашеского имен, мы можем допустить, что известный нам светский антропоним постриженика был не единственным, что мы имеем дело с носителем светской христианской двуименности, который был крещен иным именем нежели то, что фигурирует в его публичной жизни. В некоторых случаях это удается доказать путем отдельных разысканий. Существенно, однако, что в подобных ситуациях мы не вправе предполагать наличие еще одного (полученного в крещении) имени безоговорочно. Нельзя забывать, что подбор иноческих имен по созвучию с крестильным — всего лишь тенденция, пусть массовая и весьма значимая, но никогда не имевшая абсолютного характера. Так, всегда оставалось место, например, для применения более архаичного способа наречения, когда монашеское имя выбиралось по дате пострига, в честь одного из святых, чья память празднуется в день произнесения иноческих обетов.

Не имеем ли мы дело в случае Андрея Щелкалова, постригшегося с именем Феодосий, с одним из таких более раритетных казусов, не отвечающих широко распространенной тенденции?

Щелкаловы в зеркале русской поминальной традиции — общие тенденции и индивидуальные оттенки. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо, отстранившись от связанных с этим думным дьяком сугубо светских документов, погрузиться в мир коммеморативных источников — поминальных записей, вкладных и кормовых книг, всевозможных синодичных перечней, словом, туда, где люди чаще фигурируют под своими крестильными именами. При этом, однако, нам предстоит еще раз убедиться, насколько нелинейно было устроено переплетение имен и дат, в котором человек того времени существовал как при жизни, так и после смерти. В самом деле, здесь есть целый ряд закономерностей, но они, как правило, подразумевают возможность различных вариантов и вариаций, не всегда позволяющих сразу же ответить на, казалось бы, простые вопросы.

Так, поминать человека, назначать по нему корма и заупокойные службы было принято прежде всего на день его кончины и/или на память того святого, в честь которого он был крещен. В эти же дни празднования небесному тезке по крестильному имени зачастую давались при жизни и корма заздравные. Вообще говоря, такая закономерность очень часто помогает определить крестильное имя того или иного лица, однако в коммеморативной практике задействовалось и несколько других механизмов, значительно затемняющих наглядность подобной схемы поминовения.

Во-первых, в конце XVI — начале XVII вв. складывается практика, когда даже и незнатных, но приближенных ко двору людей, в миру обладавших двумя христианскими именами, поминали при жизни дважды, а после смерти и трижды — в дни памяти двух небесных тезок по мирским именам и на день преставления. Соответственно, появление имени Андрей в связи со Щелкаловым во вкладных и кормовых книгах и синодиках само по себе не позволяет определить, было ли Андрей его единственным мирским именем или всего лишь вторым, публичным.

Помимо всего прочего, дело значительно осложняется тем, что братья Андрей и Василий Щелкаловы в большинстве коммеморативных текстов фигурируют не сами по себе, а в составе родового поминовения, приуроченного, например, ко дню именин их отца, дьяка Якова Семеновича Щелкалова:

Того же месяца <ноября> в 27 день. По Иякове по Щелкалове, да по иноке Анастасье; да по сыне их по Андрее, в о иноцех Федосей; да по Василье по сыне же их, во иноцех Васьян.

Соответственно, фигурирующая здесь дата, 27 ноября, не сообщает нам никакой информации о небесных покровителях Андрея, потому что она связана с празднованием небесному тезке его родителя — св. Иакову Персиянину.

С теми же трудностями мы сталкиваемся и в ряде других случаев, когда родовое поминовение формируется представителем младшего поколения семьи. В роли вкладчика здесь выступает родной племянник Андрея Яковлевича, стольник, суздальский и тюменский воевода Иван Васильевич Щелкалов († 1620):

Мѣсяца марта <...> Въ 30 день. Пам<ять> Андрею , в о и н < оцех > Ѳеодосiю и женѣ его Соломаниде да брату его Василiю и женѣ его Анастасiи и сына его Ивана Щелокаловыхъ.

Дата 30 марта столь же малоинформативна для нас, как и предыдущая (27 ноября), ибо в этот день празднуется память св. Иоанна Лествичника, тезки и небесного покровителя вкладчика, младшего из Щелкаловых. Вообще говоря, такая поминальная схема, когда все представители рода, так сказать, приписываются к единой дате, связанной лишь с одним членом семьи — первому или последнему в некоей цепочке, — было делом совершенно обычным. Однако случилось так, что наш герой раз за разом занимает в этой схеме место своеобразного промежуточного звена, о котором сообщается не так много. Известия же о вкладах, данных только по нему одному, чрезвычайно малочисленны.

Все это «невезение» отчасти объясняется особенностями стремительной карьеры и личной судьбы Андрея Щелкалова. В самом деле, они с братом были первыми в своей семье, кто добился столь высокого положения при дворе и располагал столь значительными материальными возможностями. В такой ситуации люди зачастую делают обширные вклады по своим родителям, стремясь, с одной стороны, повысить статус собственной слабоватой генеалогии, а с другой, пытаясь компенсировать ту относительную скудость даяний, которые их отец или мать имели возможность при жизни давать по самим себе. Немаловажно, кроме того, что после кончины у Андрея Щелкалова не оставалось ни одного наследника мужского пола, весь их род пресекся на его единственном племяннике, Иване Васильевиче, да и их семейное могущество уже при жизни Василия Щелкалова стремительно пошло на убыль. Небесный патрон отца или прославленного деда — весьма важная фигура в семейном круге благочестия, но после Андрея Яковлевича, в сущности, не осталось никого, кто был бы лично заинтересован в поддержании такого культа, — наличие младшего брата и племянника в этом отношении компенсировало отсутствие родных сыновей и их потомков лишь на короткое время и не полностью.

Не слишком повезло исследователям и с характером синодичных записей об Андрее Щелкалове, но и здесь в природе такого невезения нет ничего экстраординарного. Для изучения системы русской антропонимики синодики, вообще говоря, источник довольно сложный. Действительно, хотя они и являют собой огромный массив имен, очень часто — из-за минимального числа уточняющих характеристик при этих антропонимах — мы не в состоянии определить, кто именно скрывается за каждым из них. Кроме того, весьма затруднительным может оказаться соотнесение показаний разных текстов такого типа: в каких случаях речь идет о поминовении разных людей, а в каких — одного и того же лица под разными именами, определить порой невозможно. Дело осложняется еще и тем, что в подобных перечнях почти равновероятно появление человека под именем иноческим (коль скоро оно у него было) и именем крестильным — монаха, по обычаю, сложившемуся на Руси, можно было поминать и так и эдак. В случае с Андреем Щелкаловым мы можем лишь констатировать, что в заголовках синодичных разделов он регулярно появляется под публичным светским именем Андрей, а в самом перечне — под своим монашеским именем Феодосий. При этом его имя нередко замыкает длинный список родни, бóльшая часть которой с трудом поддается какой бы то ни было идентификации.

Итак, антропонимическое досье Андрея Яковлевича Щелкалова могло бы послужить иллюстративным пособием о сложности и многообразии судьбы имен собственных в русской коммеморативной практике. Его крестильное имя как будто бы удачно избегает исследовательского взгляда во всех местах, где есть надежда его обнаружить, и нам, казалось бы, не остается ничего другого, как признать, что у Щелкалова не было никаких других имен, кроме и без того хорошо известного светского Андрей и запечатленного в ряде источников монашеского Феодосий, а отсутствие привычного созвучия между ними отнести на счет причин нам неведомых.

Ключ к разгадке. К счастью, однако, обнаруживается еще одно свидетельство, все расставляющее по своим местам и позволяющее утверждать достаточно уверенно, что второе христианское имя у Щелкалова было с детства, что именно его он получил в крещении и именно оно задавало, в полном согласии с доминирующей тенденцией, его наречение иноческим именем Феодосий. Это свидетельство не привлекало должного внимания лишь потому, что до последнего времени не существовало разработанного инструментария для выявления случаев христианской двуименности, да и масштабы ее существенно недооценивались, а, соответственно, подобная перспектива при анализе средневекового источника попросту отсутствовала.

В уже упоминавшейся в связи с родом Щелкаловых Вкладной книге Псково-Печерского Успенского монастыря распоряжения об их поминовении, будучи устроены по календарному принципу, как бы разнесены по разным частям. Два из них, помещенные под 27 ноября и 30 марта, мы уже приводили выше. Третье же упоминание, стоящее под 21 августа, выглядит следующим образом:

Мѣсяца Августа <...> Въ 21 день. Пам < ять > Щел — калову , а имя ему Ѳадѣй , Ѳеодосѣй.

Здесь, как мы видим, отсутствует имя Андрей, да и какие-либо дополнительные указания, кто именно из Щелкаловых назван Фаддеем, однако появление антропонима Феодосий позволяет безошибочно сложить все части пазла и убедиться, что речь идет не о ком ином, как интересующем нас Андрее Яковлевиче — только он из не столь уж обширного рода Щелкаловых был обладателем иноческого имени Феодосий. Отсюда же мы получаем и вожделенное соответствие даты поминовения усопшего и дня празднования его святому тезке — 21 августа церковь отмечает память апостола Фаддея.

Приведенные показания Вкладной книги Псково-Печерского монастыря полностью подтверждаются еще одним свидетельством, почерпнутым из Синодика Успенского собора Московского емля. В конце Синодика следуют записи о вкладах, в том числе и братьев Андрея и Василия Щелкаловых, где среди прочих поминовений, в частности, говорится:

Дали Андрѣй да Василей Яковлевы дѣти Щелкалова по своих родителех... дал яз, Андрѣй, на Москвѣ в соборъ Пречистой Бдцы 40 рублевъ денег да коубокъ серебрян за 10 роублев... а Богъ по душу пошлет Андрѣя и жену его Соломаниду, Василiа и жену его Настасью и им <в> вседневном сенаникѣ поминати на памят отца их Иякова ноября въ 27 день, мученика Иякова Перьскаго, а матери их иноки Настасьи преставленiе маия въ 24 день, а на Ондрѣеву памят августа въ 21 день на апостола ϴадѣя ...

Таким образом, могущественный «министр» оказывается носителем двух мирских христианских имен, Фаддей и Андрей, из которых Фаддей, несомненно, было крестильным, тогда как Андрей — публичным. Весьма характерно, что Фаддей эксплицитно обозначается как «имя» — так принято было говорить как раз об антропонимах, полученных при крещении, тогда как имена публичные снабжались скорее пометами «прозвище», «рекомый», «пореклу», «зовомый» и т. п.

Выбор христианских мирских имен для будущего дьяка строился, очевидно, по вполне традиционной для своего времени модели: Фаддей, скорее всего, выпадало Щелкалову по дню появления на свет (21 августа), а за два дня до этого события церковь отмечает память св. Андрея Стратилата (19 августа), одного из самых любимых на Руси святых. Поскольку, подбирая публичное некрестильное имя, чаще всего старались не слишком удаляться по календарю от дня рождения нарекаемого, то имя Андрей и по месяцесловным соображениям, и благодаря своей популярности как нельзя лучше подходило для представителя любого сословия, родившегося на апостола Фаддея.

Что же касается использования всех имен Щелкалова, то оно, с одной стороны, вроде бы тоже вполне типично для своей эпохи. В самом деле, ситуация, когда в разных источниках один и тот же человек фигурирует под разными именами (Андрей, Фаддей, Феодосий), более чем стандартна, причем обычно в этом разнообразии налицо сложное функциональное распределение. С другой стороны, при этом распределении в казусе Щелкалова как будто бы несколько смещается центр тяжести: его крестильное имя проявляется очень редко, и даже в делах церковных Андрей/Фаддей (Феодосий) чаще многих своих современников фигурирует или под монашеским именем, или под публичным. О некоторых причинах подобного смещения мы уже говорили выше, но хотелось бы подчеркнуть напоследок, что во многом они носят, так сказать, профессиональный характер. Такая ситуация вообще нередко складывается вокруг высокопоставленных дьяков: их «династии» ярки, но не столь уж долговечны, а индивидуальное могущество велико, но зачастую преходяще, и специфика сохранности их именослова оказывается своеобразным симптомом этой скоротечности — публичные имена этих людей у всех на слуху, а память о крестильных порой поддерживать некому.

Подобное положение дел будет постепенно меняться в XVII столетии, когда даже в официальной жизни антропонимы, данные в крещении, начнут приобретать все больший вес.

Дивиденды и перспективы расследования. Итак, теперь мы можем с полной уверенностью утверждать, что появление на псковской пелене 1595/96 г. медальона с изображением апостола Фаддея рядом со св. Соломонией — не ошибка, не причуда и недоразумение, а результат вполне естественного и закономерного иконографического решения, когда у супругов-вкладчиков тезки по крестильным именам располагаются по соседству. Более того, мы получаем, с одной стороны, возможность заглянуть в совсем иную — собственно семейно-благочестивую — сферу жизни этой династии дельцов и администраторов, а с другой, надежду на расшифровку загадочных показаний письменных источников или раскрытие композиционной программы произведений искусства, со Щелкаловыми связанных.

Что касается самой плащаницы, то, как уже упоминалось выше, не все надписи в медальонах хорошо читаются, да кроме того, не исключено, что они частично подверглись перестановке при реставрации, так что говорить с уверенностью об отражении в наборе представленных здесь святых генеалогического древа Щелкаловых довольно затруднительно. Однако кое-какие наблюдения напрашиваются все же сами собой. Весьма характерно, в частности, что на интересующем нас предмете не нашлось места небесным тезкам прежних жен Андрея Яковлевича, хотя в свое время, уже Дьяк Андрей Щелкалов будучи женат на Соломонии, Щелкалов включал их в семейное поминание при вкладах. Так, между 1571 и 1576 гг. «дали Андрей да Василей Яковлевичи Щелкаловы в дом Пр(е)ч(и)стые б(огороди)цы в Осифов монастырь на вечной поминок по о(т)це своем Иакове и по м(а)т(е)ри своей иноке Настас(ь)е, да по Андреевых женах иноке Дорофее да Евдокее, да по Василеве жене Огрофене 100 рублев денег»; их имена есть, как нетрудно убедиться, и в синодиках рода Щелкаловых.

Вообще говоря, патрональный характер всех медальонов, кроме тех двух, где изображены апостол Фаддей и св. Соломония, вызывает немалые сомнения и, во всяком случае, нуждается в отдельном исследовании. В самом деле, похоже, что бóльшая часть верхней каймы и края нижней отведены под традиционный ряд изображений апостолов: (верх) Симон, Марк, Павел, Петр, Андрей, Лука Евангелист, Иаков; (низ) Фома, Филипп и Матфей. То, обстоятельство, что среди них мы находим апостолов Андрея и Иакова, если и связано с Андреем Яковлевичем, то лишь достаточно косвенно, ведь апостол Иаков не был небесным покровителем Якова Семеновича Щелкалова и едва ли именно апостол Андрей был личным патроном нашего Андрея/Фаддея по публичному имени. Угловые позиции наверху и значительную часть нижней каймы занимают изображения общепочитаемых святителей и отцов Церкви: (верх) Николай Чудотворец; (низ) преподобный Никон (?), митрополиты Алексий и Петр, Иоанн Златоуст, Григорий Богослов, Василий Великий, Иоанн Богослов — все эти образы пока не удается убедительно соотнести с ближайшей родней Андрея Щелкалова. Сходным образом дело обстоит и с большинством изображений на боковых каймах, часть из которых с трудом поддается идентификации. В целом создается впечатление, что, заказывая псковский воздух, чета Щелкаловых была, по-видимому, сосредоточена на актуальном положении семьи, а не на ее прошлом — на самих себе, а не на широком круге родни.

С другой стороны, весьма существенно, что сохранилась еще одна — композиционно во многом схожая с нашей — плащаница, которую дали вкладом в Пафнутьев Боровский монастырь Василий и Иван Щелкаловы, родной брат и племянник Андрея. Замечательно, что надпись на этом предмете содержит дату 7106 г. (1597/98 г.) и указание на царствование Федора Ивановича и Ирины Годуновой. Поскольку царь Федор скончался 7 (17) января 1598 г., то плащаница была назнаменована не позднее этого дня. В том же году предположительно скончался и Андрей Щелкалов, однако был ли этот вклад сделан в связи с его смертью, мы не знаем. Кайма артефакта, так же, как на шитом вкладе Андрея/Фаддея и Соломонии, являет собой ряды медальонов с изображениями святых, однако подписи к ним здесь практически не видны. Не может ли знание о патронате апостола Фаддея вкупе с сопоставительным анализом двух этих образчиков лицевого шитья способствовать идентификации святых в медальонах и пониманию композиционного замысла каждого из них?

Если говорить о связанных со Щелкаловыми письменных памятниках, то, несомненно, яснее становятся и отдельные показания такого сложного типа источников, как синодики с их пресловутой лаконичностью. Так, в Синодике Крутицкого архиерейского подворья середины XVII в. в помяннике вкладчиков под рубрикой «Род Щелкаловых» приведено одно-единственное имя — Фаддей. Наше знание антропонимического досье Андрея Яковлевича позволяет определить, о ком идет речь, а заодно и предположить, что при жизни он сделал вклад по самом себе, обеспечивающий ему десятилетия поминовения по крестильному имени.

Бюрократическая элита XVI–XVII вв. представляет совершенно особый интерес как для истории русской ономастики, так и, шире, для истории русской культуры. В самом деле, эти люди были одновременно творцами и заложниками правил употребления имен собственных — по роду своей деятельности им приходилось принимать множество стандартизированных решений, относящихся к тому, как следует назвать то или иное лицо в очередном документе. Именно они, хотя и действуя в предзаданных рамках, всякий раз совершали конкретный выбор, откликаясь как на строгие указания государей, так и на более тонкие, обусловленные временем, антропонимические тенденции.

С другой стороны, ничьи имена — за исключением разве что царских и великокняжеских — не запечатлевались на письме столь часто, как их собственные. Есть сотни документов, которые дьяки Андрей / Фаддей Щелкалов, Юрий / Софония Сидоров, Иван / Елевферий Цыплятев, Борис / Каллиник Сукин, Федор / Конон Апраксин или Николай / Дмитрий Новокщенов, подписывали как Андрей, Юрий, Иван, Борис, Федор, Николай. Подобная густота вхождений дает неплохую возможность проследить за различными перипетиями их карьеры, пронаблюдать меру их участия в государственных делах, разглядеть взлеты и падения их собственной публичной жизни.

Эта же густота, однако, мешает исследователю заподозрить, что они могли зваться и как-то иначе. В определенном смысле отсутствие их полных антропонимических досье соответствует нашей малой осведомленности об их частной жизни, приподнимая же завесу над иными именами, которыми они могли обладать в миру, мы получаем шанс до известной степени в нее проникнуть. Обнаруживая всякий раз еще одно христианское имя этих, столь знаменитых, казалось бы, администраторов, волей-неволей сталкиваешься с уникальными сюжетами, относящимися как к исследовательским разысканиям, так и церковному обиходу XVI–XVII вв., к своеобразной повседневности благочестия.