Рождение русского упыря

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

​​Андрей Негин. Вампиры и прочая нежить: археология верований. М.: Альма Матер, 2026. Содержание

По весьма остроумному выражению польского исследователя Лукаша Козака, «упырь», так же как русские пельмени и украинский борщ, стал общим культурным достоянием и тем сувениром, который был подарен полякам Речи Посполитой их восточными соседями. О заимствовании славянами слова «упырь» из тюркских языков говорилось еще в XIX в., но споры вокруг этой гипотезы продолжаются и по сей день. Говоря о времени и месте проникновения этого слова в восточнославянские языки, следует помнить, что Киевская Русь граничила с Половецкой степью (Дешт-и-Кипчак) и не только воевала с кипчаками, но и имела давние тесные военно-политические и этнокультурные контакты с тюркским миром начиная с хазарского времени. Позднее половцев стали привлекать к участию в междоусобных войнах русских князей, между представителями русской и половецкой знати заключались смешанные браки, призванные укрепить мир и добрососедские отношения. С конца XI в. южные рубежи Руси стали оборонять представители различных тюркских кочевых племен: торки, берендеи, ковуи, отдельные роды половцев и печенегов, которые позднее стали известны под общим названием «черные клобуки» («черные шапки», ср. тюрк. каракалпак «черный колпак»). Они расселились под Переяславлем и в долине реки Рось, где образовали хорошо защищенное от набегов из степи пограничье. В языки восточных славян в большом количестве проникали тюркизмы, что происходило в результате прямого соседства, торговых, политических и культурных связей. Возможно, именно тогда слова «обур», «убыр», «опыр» и подобные им, обозначавшие в тюркских языках колдуна, ведьму, злого духа и обжору, распространяются среди предков нынешних русских и украинцев. 

Рождение русского упыря связано с миром, в котором граничили и переплетались культуры скандинавских, финно-угорских, славянских и тюркских народов. Оттого это был довольно своеобразный вариант вампира южных и западных славян. И чем дальше он распространялся от пределов Киевской Руси на восток, тем менее он был похож на классического вампира. 

Верования в «ходячих» покойников видоизменялись в ходе этнокультурных контактов со Скандинавским регионом и Северо-Западной Хазарией, на территории которых издавна фиксируется наличие подобных представлений. Выходцы из Скандинавских стран (называемые русами) начинают проникновение на восточнославянские земли по речным торговым путям уже на рубеже VIII–IХ вв. и приносят с собой скандинавский погребальный обряд с его биритуализмом (сочетание кремации и ингумации). Первая традиция связана с представлениями о перемещении души в иной мир, а вторая обеспечивала постоянное присутствие благодетельного предка вблизи живых — в доме-могиле под курганом. У восточных славян вплоть до наших дней наблюдается аналогичная амбивалентность народных представлений о посмертном существовании душ: они должны отправляться на тот свет, но и пребывают в могиле. 

В «быличках о живых мертвецах» из североевропейских саг последовательность действий, призванных обезвредить беспокойного покойника, схожа с теми, которые можно наблюдать в случаях с самовольными расправами с мертвыми упырями у славян вплоть до Нового времени. Говоря о мерах предотвращения возвращения покойника, также следует вспомнить описание погребального обряда русов, который наблюдал арабский путешественник Ахмад ибн Фадлан в первой половине X в. где-то на территории Волжской Булгарии. На завершающем этапе погребальной церемонии, когда ладью с находившимся на ней покойником следовало предать огню, поджигавший погребальный костер ближайший родственник усопшего должен был сделать это «пятясь задом наперед, затылком к кораблю и лицом к толпе, c зажженным поленом в руке, а другой рукой прикрывая свой задний проход. Он был полностью обнажен». В связи с этим описанием необходимо указать на североевропейский обычай погребения в ладье и некоторые другие особенности погребального обряда, практиковавшегося викингами. Так, интересно сравнить элементы погребальной практики, описанной ибн Фадланом, с материалами захоронения в кургане, найденном датскими археологами в 1981 г. недалеко от деревушки Гердруп в Дании, на песчаном гребне бывшего рукава Роскилле-фьорда, где в одной могиле были погребены мужчина и женщина. Женщина была придавлена тремя большими валунами на груди, на боку и на правой ноге. Очень интересным является положение рук погребенных. Правая рука мужчины сверху прикрывала его гениталии, в то время как левая рука лежала под тазом, прикрывая задний проход. Женщина же прикрывала свои гениталии левой рукой, а правой рукой задний проход. Археолог Лешек Гардела из Жешувского университета предположил, что это может быть археологическим подтверждением ритуала, описанного Ахмадом ибн Фадланом. Викинги опасались, что злые духи могут проникнуть в тело через любые его отверстия, и тщательно прикрывали не только глаза, рот и нос, но и половые органы и анус. Обычай пятиться назад для того, чтобы запутать призрака, отмечен в более позднем фольклорном материале. В описании же ибн Фадлана это не просто хождение задом наперед, но и лицом в противоположную от покойника сторону, чтобы случайно не стать жертвой «злого глаза» мертвеца. 

Второй регион, этнокультурные контакты с которым должны были повлиять на формирование представлений о «ходячих» мертвецах у восточных славян, — это Северо-Западная Хазария. Здесь, на границе со славянскими землями, в середине VIII в. появились переселенные хазарами с Северного Кавказа аланы, которые вместе с подчиненными хазарам проболгарскими группами сформировали военизированное население, выполнявшее функции контроля пограничных территорий и сбора дани с зависимых от хазар славянских племен: полян, радимичей, северян, вятичей. В дальнейшем, с усилением Киевского государства в Х в., произошло переподчинение этих племен власти киевских князей, а славяне проникают на Дон и Северский Донец, колонизируя территории, ранее принадлежавшие Хазарскому каганату. На этих территориях о широком распространении верований в беспокойных мертвецов свидетельствуют данные археологии. 

При изучении Маяцкого могильника выяснилось, что почти все скелеты в катакомбах и некоторые в ямных и подбойных погребениях были нарушены. Разрушение тел происходило через непродолжительное время после похорон, на что указывает сочлененность суставов некоторых скелетов. По-видимому, разрушение происходило в тот отрезок времени, когда ткани только-только истлели, а связки на суставах еще не успели разложиться. Подобный обряд был прослежен и на материалах раскопок Дмитриевского могильника, известен он и болгарским археологам. При этом интересен факт, что разрушению подверглись практически все погребенные, а не отдельные тела. Следы обряда обезвреживания присутствуют также в некоторых погребениях Верхне-Салтовского, Подгоровского и ряда других могильников, в том числе исследованных на территории Волжской Булгарии (Больше-Тарханский). Накопленные многочисленные археологические данные по катакомбным и ямным могильникам салтово-маяцкой культуры позволяют говорить о том, что обряды по обезвреживанию погребенных были здесь обыденным явлением. Следы таких постпогребальных обрядов фактически идентичны и на могильниках Северного Кавказа, и на могильниках в бассейне Северского Донца. Бытование их продолжилось и в последующее время, когда на эти территории пришли половцы.

Довольно интересное свидетельство обезвреживания покойника в половецком погребении было выявлено в ходе археологического исследования так называемого Чингульского кургана в пойме реки Чингул, произведенного Запорожской археологической экспедицией в 1981 г. Захоронение было очень богатым, со шлемом, доспехом и другим погребальным инвентарем местного и импортного производства: шелковым расшитым золотом кафтаном, парчовыми тканями, двумя серебряными чашами, золотыми и серебряными украшениями, стеклом, амфорами и керамикой. В связи с этим некоторые авторы пытаются приписать погребение какому-то хорошо известному по письменным источникам половецкому хану. Одни называют имя хана Тигака,  другие — Юрия Кончаковича. Как бы то ни было, погребение очень интересное. Гроб-сундук имел откидывающуюся крышку, которая была заперта четырьмя цилиндрическими замками, а у северной стенки гроба находилась «связка» из ключей, подходящих к этим замкам. В гробу обнаружены останки мужчины в возрасте около шестидесяти лет, который был довольно высоким (около 176 см) и крепким. Антропологическое исследование костных останков погребенного показало прижизненный перелом правой ноги, артрит суставов, а также рубленную шестисантиметровую рану на затылке. Самое интересное, что в передней части черепа было просверлено отверстие — вероятно, след хирургического вмешательства (трепанации). Возможно, последствия ранения головы требовали дальнейшего лечения и вызвали тяжкие последствия для здоровья в виде измененного психического состояния, которое для кипчаков могло являться свидетельством одержимости злыми духами. Очевидно, имелась опасность продолжения и усиления козней злых духов даже после смерти человека. Поэтому следовало провести особые погребальные ритуалы и действия для обезвреживания покойника. Для этого гроб был запечатан четырьмя замками, а ступни ног умершего были связаны золотой цепью. Таким образом, хождению этого мертвеца должны были помешать сразу две меры обезвреживания — связывание и запирание в могиле. И та и другая меры находят параллели и в других археологических свидетельствах, а также в более позднем фольклорном материале. 

Переходя непосредственно к восточным славянам, следует отметить ряд особенностей погребального обряда на землях радимичей и смоленских кривичей еще в период кремаций. В кострище (или даже в урну с остатками сожжения) иногда втыкали металлические орудия (ножи, серпы, наконечники стрел и т. п.), которые также могут считаться средством защиты от нечистой силы, в том числе и от «ходячих» покойников, так как даже сама по себе любая железная вещь обладала способностью защитить от воздействия злых духов. 

Такие находки происходят из раскопок курганной группы у села Демьянки Добрушского района Гомельской области. В кургане № 4, датируемом Х в., выявлено кострище со следами сгоревшей домовины. В центре кострища был воткнут железный серп. В кургане № 15, датируемом XI в., справа от костяка на уровне таза в дно могильной ямы была воткнута наконечником вниз ромбовидная железная стрела, а в синхронном ему кургане № 23 в землю были воткнуты два железных черешковых ножа. 

Иногда встречающиеся случаи неполного трупосожжения, когда чаще всего сожжена только нижняя часть тела и ноги усопшего, интерпретируются как меры по обезвреживанию, чтобы покойник «не ходил». 

На сегодняшний день зафиксированы несколько городских захоронений древнерусского периода, в которых прослеживаются меры по обезвреживанию покойника. Хорошо датированный случай отмечен на территории Киева. В 1968 г. в ходе археологического исследования северо-западного склона Старокиевской горы в жилище XI в. под его полом было обнаружено необычное женское погребение в гробу. Костяк в области поясницы был насквозь пробит большим железным гвоздем-костылем длиной более восьми сантиметров, конец которого был загнут с внешней стороны дна гроба. Там же, в Киеве, Викентий Хвойка в усадьбе художника Сергея Светославского обнаружил несколько странных погребений в грунтовых могилах. Грудины скелетов были пробиты железными гвоздями, воткнутыми в землю на небольшом расстоянии один от другого (от трех до пяти гвоздей). 

На могильнике Желни XII в. в низовьях реки Сулы на Украине прослеживается сохранение языческих обрядов в Древней Руси, несмотря на более чем столетнюю христианизацию. Было обнаружено более сорока погребений в гробах. В анатомическом порядке оказались только кости нижних конечностей; верхние отделы скелетов, включая черепа, были в переотложенном состоянии, а в засыпке над гробами встречались кости животных. 

В окрестностях города Владимир (до 2021 г. Владимир-Волынский, Волынская область, Украина) было найдено несколько черепов, пробитых большими железными гвоздями. Такие черепа происходят из одиночных погребений и кладбищенских захоронений, располагавшихся близ древних церквей (урочища Апостольщина, Михайловец, Спащина) или под их сводами (урочища Федоровщина, Старая Кафедра). Некоторые исследователи увидели в этом следы жестокости монголов, захвативших город в 1240 г., или просто один из видов казней в древности и Средневековье. В противоположность этому другие склоняются ко мнению, что это следы практики обезвреживания беспокойных мертвецов, упырей. Среди прочих разоренных монгольским нашествием русских городов следов таких казней археологи не наблюдают, да и в источниках такой вид расправы монголов над покоренным населением не упоминается.

Датировка находки, сделанной в Москве в конце XIX в., сильно затруднена, но ее, несомненно, можно включить в один список с вышеприведенными артефактами. При строительстве доходного дома купца А. И. Титова в Малом Кисловском переулке был откопан кирпичный склеп, засыпанный песком. Внутри него находились останки четырех или пяти человек с раздробленными черепами и порубленными костями, а посередине этой кучи костей был вбит деревянный кол.