Расовый вопрос и евреи

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Марк Мазовер. Антисемитизм. История одного слова. М.: Corpus, 2026. Перевод с английского Татьяны Чаматы. Содержание

1970‑е годы стали по всем меркам периодом процветания для американского еврейства. Его численность стремительно выросла — примерно до 5,7 миллиона человек, — а повышение уровня жизни способствовало массовому переезду в богатые пригороды, где совершенно неожиданно развернулся бум строительства синагог, предвещавший рождение новой общины. Еврейская жизнь менялась: поколение иммигрантов постепенно исчезало, а их дети и внуки вместо литературы на идише — языке «старой родины», на котором говорили все меньше, — обращались к романам Сола Беллоу и Филипа Рота. Рушились барьеры на рынке труда; евреи уверенно занимали позиции в больших корпорациях, государственных структурах и академических кругах. Дискриминации стало меньше, а вместе с ней потеряли актуальность и социологические исследования антиеврейских предрассудков — область, которая бурно развивалась в 1940–1950‑х годах. Опросы, стабильно проводившиеся с начала 1960‑х годов, показывали «устойчивое снижение уровня традиционных антисемитских установок среди американцев». К аналогичным выводам приводили и другие работы: так, в 1982 году бывший директор Антидиффамационной лиги назвал США страной, где «нас привечают больше, чем антисемитизм». Социологические опросы 1960‑х — начала 1980‑х годов только подтверждали тенденцию.

И пусть некоторые все еще опасались, как выразился историк Генри Фейнголд, «угрозы выживанию евреев в Америке», представление об этой угрозе сильно различалось. «Кто‑то считает, что американскому еврейству угрожает разгул антисемитизма, — писал Фейнголд в 1985 году, — а кто‑то видит его тонущим в море благовоний, источаемых обществом, которое жаждет его поглотить». Как видно из этих слов, статистика не смогла развеять опасения американских евреев, и все чаще встречались мнения, что в ближайшем будущем антисемитизм снова станет серьезной проблемой. Как отмечал Джером Чейнс в своем литературном обзоре, в людском восприятии возник некий «разрыв»: американцы еврейского происхождения все чаще отвечали социологам, что чувствуют себя в Америке «комфортно», — и в то же время называли антисемитизм «серьезной» и усиливающейся проблемой. Одни эксперты усматривали в этом «когнитивный диссонанс» или даже склонность американских евреев к «паранойе», другие заявляли, что их тревога «чрезмерна и направлена не на то». Историк Эдвард Шапиро смотрел на вопрос иначе. Страх перед антисемитизмом, писал он, «подогревается структурами, само существование которых окажется под угрозой, если американские евреи сочтут антисемитизм в США устаревшим явлением. Без внутреннего антисемитизма смысл существования таких организаций, как Антидиффамационная лига… окажется под вопросом».

Фейнголд, один из самых проницательных обозревателей жизни американского еврейства, высказывал схожую мысль в более общем ключе: «Когда угроза выживанию американских евреев исходит скорее от их принятия обществом, чем от разгула антисемитизма, организации, чья повестка сводится исключительно к защите, рискуют этой повестки лишиться. За успехом, как и за неудачей… иногда следует моральный износ». Фейнголд писал об Американском еврейском комитете, но для «борцов с ненавистью» из Антидиффамационной лиги проблема стояла еще острее. Поэтому неудивительно, что тревогу забили именно ее лидеры — Арнольд Форстер и Бенджамин Эпштейн, в 1974 году выпустившие книгу «Новый антисемитизм». Форстер, давний расследователь лиги, во время войны боровшийся с пронацистскими группами, в своих мемуарах вспоминал — пожалуй, с ноткой легкого сожаления, — как к началу 1970‑х годов «организованный антисемитизм, каким мы знали его более тридцати лет», сошел на нет и довоенная угроза стала бледной тенью. Форстер и Эпштейн — лидеры антидискриминационной организации в обществе, где дискриминация угасала, — задались вопросом, который на тот момент мог показаться странным: «Неужели послевоенное счастье американских евреев подходит к концу?» Ответ был предсказуем. Рисуя на страницах книги яркие образы сотрудников Антидиффамационной лиги, выслеживающих всевозможных злобных фанатиков, Форстер и Эпштейн обличали стареющих проповедников-нативистов и рассуждали о стереотипном изображении евреев в СМИ, называя экранизацию «Случая Портного» «дешевой, вульгарной, непристойной антиеврейской тирадой». Но, будто чувствуя, что этого недостаточно, они призывали читателей согласиться с «некоторым переосмыслением традиционных представлений об антисемитизме». Угроза правых, признавали они, действительно шла на убыль, однако на смену ей спешил «новый антисемитизм», проявлявшийся во враждебности к Израилю. Авторы упрекали американское общество в том, что оно «не способно осознать, насколько существование Израиля необходимо для безопасности и выживания евреев в мире». А кто виноват? Радикальные левые.

Так зародилась новая установка: антисемитизм и оппозиция Израилю суть одно и то же, а значит, исходит в первую очередь от левых, а не от правых. Тридцать лет спустя это стало казаться общим местом, но тогда аргумент был новым. Предвосхищая сдвиг во взглядах части видных американских еврейских деятелей и организаций в сторону неоконсерватизма, начавшийся в 1980–1990‑е годы, труд «Новый антисемитизм» обличал грехи радикальных левых: критику американской поддержки Израиля, симпатии к Москве и коммунистическому движению, а также игру на усталости американцев от войны во Вьетнаме. Больше всего авторов беспокоили так называемые троцкистские коммунисты и влияние крайне левых групп на политические настроения и университетскую жизнь: как и сейчас, в те годы многие видели в университетах рассадник радикализма. Но с сегодняшней точки зрения поразительно, насколько непривычно тогда звучали подобные аргументы. Форстер признавал, что книга вызвала «немало протестов и возмущения»; авторов даже ругали за готовность называть всех подряд «потенциальными антисемитами». И хотя авторы отмечали, что критикуемые ими группы громко заявляли об отсутствии антисемитских мотивов и считали свои взгляды сугубо политическими, все же они настаивали: действия тех «явно направлены против евреев». Доказательства? Они сотрудничали с «откровенными антисемитами» — но только не с американскими неонацистами прошлого, а с черными националистами. Что в американском контексте неизбежно сводило разговор к теме расы.

* * *

В 1907 году юрист Луис Маршалл, годом ранее участвовавший в создании Американского еврейского комитета, с изумлением узнал, что еврейский дискуссионный клуб Нижнего Ист-Сайда Нью-Йорка планирует поддержать намерение Юга «лишить негров прав». «В голове не укладывается, — писал Маршалл, — что евреи, едва вырвавшиеся из фактического рабства и ищущие в этой стране права голоса, которого их лишили на родине, могут хоть на мгновение допустить возможность выступить за лишение прав других граждан этой страны». Маршал выявил ключевую проблему, определяющую отношения между евреями и афроамериканцами. В эпоху законов Джима Кроу чернокожим уже отказывали в равных правах — как на официальном уровне, так и посредством насилия, в первую очередь линчеваний. В те же годы в США в поисках свободы прибыли сотни тысяч восточноевропейских евреев, спасавшихся от погромов и государственных преследований. В итоге ситуация выглядела противоречиво: в то время как евреи обрели гражданские права, чернокожие их лишились. Как однажды заметил Джеймс Болдуин, европейские евреи нашли в Америке возможности, а у афроамериканцев до сих пор не было «своего места» — даром, что они жили там гораздо дольше.

«Белизна» в США всегда давала большое политическое преимущество — и евреи, в отличие от потомков рабов, могли этим пользоваться, хотя из‑за широкого распространения и вместе с тем научной несостоятельности расизма неизбежно возникали споры, насколько евреи все‑таки «белые». Некоторые считали, что нет расы «чище», другие ставили их на один уровень с чернокожими. «В любой стране евреи, потомки Сима… принадлежат к белой расе, — заявлял в 1867 году священник из Нэшвилла. — Основываясь на Библии, с математической точностью мы можем утверждать, что они не негры — и не были ими ни до, ни во время, ни после потопа, — а белые». Несколько десятилетий спустя вышла спорная работа другого автора, Артура Абернети, где под заголовком «Еврей суть негр» он настаивал на обратном: «Что современный еврей, что его предки — родственники и потомки негров». XX век давно наступил, однако расовый статус евреев так и остался под вопросом.

Хотя афроамериканских авторов давно расстраивало признание, которого добивались в стране европейские иммигранты, поначалу они традиционно делали исключение для евреев — ведь те тоже знали, что такое страдания. «Между евреем и негром есть сходство, — писали в газете New York Age в 1889 году. — Одного презирают почти так же, как и другого». Многие чернокожие журналисты, освещавшие дело Дрейфуса, осуждали французов за антисемитизм. Однако по мере роста насилия против чернокожих на Юге люди начали задаваться вопросом: как так получается, что еврейские организации добиваются от правительства США выражения протеста против погромов в России, но молчат о преследовании сограждан у себя дома? Разочарование в том, какую позицию еврейские организации заняли в отношении этой проблемы, постепенно росло. Ситуации не помогало и то, что те же сенаторы от Миссисипи, которые подписывали петиции царю, публично оправдывали линчевания во имя «закона и порядка». Чернокожая пресса легко усматривала параллели с ситуацией в России. В июле 1903 года, когда беспорядки вынудили сотни чернокожих жителей индианского Эвансвилла бежать в близлежащие леса в поисках безопасности, в местной газете писали: «Негры бегут от американского Кишинева».

Рабочие и левые иммигранты еврейского происхождения в принципе нередко воспринимали Америку с точки зрения опыта жизни в России, и еврейские журналисты регулярно выступали против расизма и насилия в отношении чернокожих, особенно когда писали на идише. Например, газета Forward освещала события в Эвансвилле под заголовком «Погромы негров». Однако крупные американские еврейские организации предпочитали хранить молчание; более того, некоторые еврейские лидеры оспаривали правомерность проведения параллелей, утверждая, что погромы были направлены против невинных, тогда как линчевали якобы только преступников. «Из всех моральных уродов, которые защищают американских линчевателей, — писал чернокожий журналист из Чикаго, — нет людей презреннее тех американских евреев, что оправдывают линчевателей негров, осуждая при этом российские массовые расправы, — а такие имеются». Вскоре после этого чернокожих избирателей в Мэриленде едва не лишили права голоса, причем среди главных сторонников меры фигурировали известные представители еврейской общины Балтимора, открыто ссылавшиеся на расовый признак. «Белая раса должна восторжествовать над варварством, — заявлял Исидор Рейнер. — А чтобы этого добиться, нужно свести голоса негров в Мэриленде к абсолютному минимуму».

В межвоенный период, когда антисемитская политика набрала силу не только в Европе, но и в США, американские евреи стали активнее выступать против расизма. Хотя многие жители Юга — даже если на самом деле считали иначе — не рисковали бросать вызов укоренившимся предрассудкам белого общества, которое их окружало, многочисленные еврейские общины северных штатов во главе со своими лидерами все более организованно продвигали идею межрасовой солидарности. Именно в эти годы лидеры общин с обеих сторон начали налаживать связи. На деле так называемый черно-еврейский союз действовал на разных уровнях права: между сторонами существовала очевидная асимметрия сил. Чернокожему населению требовалась куда большая поддержка — дискриминация и насилие, с которыми оно сталкивалось, были намного серьезнее. Двойные стандарты долгое время оставались наболевшим вопросом. «Зачем лить крокодиловы слезы по судьбе евреев в Берлине, — вопрошала газета Black Dispatch из Оклахома-Сити, — если здесь, в Америке, мы каждый день точно так же третируем чернокожих?» И все же перед лицом фашизма сформировалась антирасистская коалиция. «Вопросы расы, — писал Уильям Дюбуа, — стирают грани между классом, внешностью и убеждениями». В надежде получить помощь в борьбе с американским расизмом нацизм осудила и Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP). «Мы, негры, понимаем, что это такое, — ведь мы пережили то же самое, — заявил представитель NAACP Уолтер Уайт после Хрустальной ночи. — То, что случилось с одним меньшинством, может произойти и с другим — и пусть это будет уроком евреям, неграм и всем остальным». В 1947 году, когда NAACP выдвинула законопроект против линчеваний и запросила официальной поддержки, Американский еврейский комитет, прежде остававшийся в стороне, заявил о намерении «объединиться с другими общинами для защиты гражданских прав всех их членов — независимо от расы, религии, цвета кожи или национального происхождения». На протяжении следующих двадцати лет комитет твердо придерживался позиции, что обеспечение прав каждого напрямую относится к интересам евреев.

Новая политика борьбы за гражданские права плохо сказалась на отношениях между евреями Юга и других штатов. И дело не в том, что на Юге евреи поддерживали законы Джима Кроу — чаще они находились на либеральном фланге белого спектра. Но они боялись попасть под удар как члены движения за гражданские права чернокожих, и на то были веские причины: еврейских активистов действительно преследовали, а несколько еврейских борцов за гражданские права были убиты. Распространялись листовки с заявлениями, что «евреи уничтожили расовую сегрегацию», а волна терактов, охватившая Юг в 1958 году, завершилась попыткой взорвать главную синагогу в Атланте, штат Джорджия, поскольку ее раввин поддерживал движение за гражданские права. В 1959 году появилась Американская нацистская партия, и, хотя популярностью она не пользовалась, почти десять лет она привлекала к себе несоразмерно много внимания — пока убийство ее лидера не привело к внутренним распрям и расколу. Однако все это время настоящая проблема крылась в южном расизме, насквозь пропитанном ненавистью. Многие видели известные фотографии, где Мартин Лютер Кинг — младший и раввин Абрам Иешуа Хешель идут рука об руку во главе марша в Алабаме в 1965 году, — то был, пожалуй, пик черно-еврейской солидарности. Но немногие замечали тревоги и сомнения еврейских раввинов Юга, остро осознающих уязвимость своих прихожан.