«Пустят ли его обратно в США?»

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Денис Захаров. Капоте в СССР. СПб.: Найди лесоруба, 2026. Содержание

…8 ноября 1955 года, за неделю до того, как режиссер «Порги и Бесс» Роберт Брин записал в дневнике о предстоящей встрече с Капоте, журналист Леонард Лайонс проговорился в своей колонке: «Трумен Капоте может сопровождать труппу „Порги и Бесс“ в Москву»[1]. Эта новость стала одной из первых в цепочке упоминаний о планах визита Капоте в Россию.

В начале ноября Трумен переступил порог кабинета Уильяма Шона, с 1952 года занимавшего пост главного редактора The New Yorker. По утверждению историка журнала Бена Ягоды, именно Капоте предложил идею репортажа. И с редакционной точки зрения она выглядела многообещающей: чувствительный писатель, негритянская театральная труппа, коммунистическая Россия. Капоте прежде не написал ни строчки репортерского текста, а журнал никогда не выплачивал значительных авансов тем, кто не состоял в штате авторов. Тем не менее редактор согласился[2].

Капоте оказался в двойном выигрыше: «Эвримен-опера» брала на себя все расходы, связанные с его поездкой и пребыванием в Советском Союзе, а The New Yorker дополнительно выплачивал аванс за будущий текст и суточные. Как следовало из писем жены режиссера Вильвы Брин, жизнь в Москве для иностранца оказывалась неожиданно дорогой, при официальном курсе четыре рубля за доллар даже скромный обед мог обойтись в десять долларов. При этом валютные правила исключали свободный обмен, рубли нельзя было конвертировать обратно. Участие в поездке в составе труппы избавляло Капоте от необходимости постоянно считать деньги и делало пребывание в СССР не просто возможным, но и экономически разумным.

Свой отъезд в СССР он обставил со свойственной ему театральностью. У русской эмигрантки и знаменитого дизайнера Валентины Шлее Трумен заказал шапку специально для московской зимы[3]. Светская львица Бэйб Пейли снабдила его теплой одеждой от Abercrombie & Fitch; кроме того, он приобрел желтый кашемировый шарф — в три или четыре раза шире обычного. Закутанный во все это, «он выглядел точь-в-точь как маленький зайчик», вспоминал один из участников труппы Брина[4].

Последнее слово осталось за светской львицей Глорией Вандербильт — одной из его близких подруг. Она как раз вернулась в Нью-Йорк и, поселившись снова в своей городской резиденции на Манхэттене, решила собрать друзей. Отъезд Трумена отлично вписался в ее планы.

В пятницу, 9 декабря 1955 года, Вандербильт устроила в пентхаусе на Грейси-сквер прощальное торжество в честь Капоте. Дом оказался переполнен: желающих проститься было так много, что туда сумели пробраться даже «незваные гости, включая собаку»[5]. Обстановка была шумной, в духе вечеринки Холли Голайтли: за роялем по очереди оказывались известные музыканты, они импровизировали, пели, а гости с удовольствием танцевали. Праздник затянулся до рассвета. Вечеринка все еще была в разгаре, когда «неукротимый индивидуалист» Трумен Капоте покинул апартаменты в 6:30 утра — деталь, которую зафиксировали хроникеры[6]. Откуда им было знать, что писатель прямо с торжества отправится в аэропорт.

А еще накануне Капоте устроил дневной прием в самом гламурном ресторане Манхэттена — Le Pavillon. «Миниатюрный романист был одет в яркий твидовый костюм, красный жилет, канареечно-желтую рубашку и зеленый галстук-бабочку», — писала Дороти Килгаллен[7]. Этот попугайский наряд не остался незамеченным и другим журналистом — Харви Брейтом из The New York Times: «К тому моменту, когда вы прочитаете эти строки, писатель Трумен Капоте уже будет в Советском Союзе. А если вы спросите, пустят ли его обратно в США, мы ответим: да, вполне возможно — примерно как в рассказе О. Генри, где преступники платят родителям, чтобы те забрали обратно похищенного ребенка.

В разговоре Трумен сообщил, что очень взволнован поездкой. «Я пробуду в России около шести недель. Думаю посетить усадьбу Толстого. Мне бы этого очень хотелось». Мы спросили, является ли Толстой его любимым автором. Он ответил, что нет, Тургенев — один из трех его любимых писателей (двое других — Флобер и Пруст). «Тургенев — великолепный стилист», — объяснил он свой выбор.

Капоте — человек невысокий и хрупкий. Мы по-отечески умоляли его беречь себя и быть осторожным. Капоте просил не беспокоиться: «Я не собираюсь ничего рассказывать, — заверил он. — Никому»[8].

Тогда эта реплика воспринималась как шутка — еще одно проявление светского остроумия. Но в ту эпоху любое путешествие за железный занавес автоматически становилось поводом для подозрений, а обещание «ничего никому не рассказывать» звучало самонадеянно. Особенно когда его произносил известный острослов и рассказчик, отправлявшийся туда, где слушали внимательно и запоминали надолго.

В середине 1950-х путь из Нью-Йорка в Европу начинался в аэропорту Айдлуайлд — главных воздушных воротах Америки. Перелет через океан был утомительным и некомфортным: дорога занимала от двадцати до тридцати часов и включала дозаправки и технические остановки в Великобритании, Скандинавии или Западной Германии. Пассажиров, измученных турбулентностью, выпускали в аэровокзалы — на ужин, завтрак, крепкий кофе и короткий сон, — прежде чем им предстояло снова подняться в воздух.

В декабре 1955 года трансатлантические рейсы Pan American выполнялись на тяжелых поршневых Super Stratocruiser, летевших из Нью-Йорка через Лондон и Франкфурт-на-Майне, а затем по воздушному коридору в Западный Берлин с посадкой в аэропорту Темпельхоф. Именно таким маршрутом в Европу добирались и сопровождавшие гастроли журналисты[9].

Трумен Капоте прибыл в Берлин днем 12 декабря 1955 года в компании Леоноры Гершвин — той самой неугомонной Ли, которая целый год скиталась с труппой по гастролям. «Разговор ее — это случайные, беспорядочно несущиеся вперед обрывки фраз, произносимые звонким, не таящимся от людей шепотом и склеенные ласкательными именами.

— Солнышко, — щебетала она, пока мы сквозь мрак и морось ехали по Курфюрстендам, — вы про елку слышали? Русские устраивают нам рождественскую елку. В Ленинграде. Прелесть какая. Тем более что они вообще не верят в Рождество, да ведь, дорогуша? И потом, Рождество у них гораздо позже. Потому что у них другой календарь. Радость моя, неужели это правда?»[10]

Обоих поселили в дорогой гостинице «Кемпински», расположенной на углу Курфюрстендам и Фазанен-штрассе. В этом же отеле жили Роберт Брин с женой Вильвой, светский хроникер Леонард Лайонс и Герман Сарториус — нью-йоркский биржевой брокер, покровитель искусств и близкий друг Брина. Во время Первой мировой войны Сарториус служил во французской армии и на американской санитарной службе, а позже много лет работал казначеем в фармацевтической компании Reed & Carnick. В 1952 году он присутствовал на премьере «Порги и Бесс» в США и, по официальной версии, был настолько ею восхищен, что отправился следом за спектаклем на его показы в Чикаго, Бостон, Вашингтон, Хьюстон, Лондон и Париж[11].

Ленинград и Москва в списке 1955 года выглядели пунктами особенными. Ранее Сарториус занимал пост заместителя государственного секретаря в американских посольствах в Варшаве и Афинах, а подобные должности в те годы нередко совмещали дипломатическую и разведывательную функции.

С начала декабря коллектив «Порги и Бесс» успешно выступал во Франкфурте-на-Майне, где дал несколько спектаклей при полных залах в театре «Аполло». The New York Times писала: «Восторг был оглушительным. Общечеловеческая тема страдания сделала американцев понятными немцам. „Порги и Бесс“ рассматривается как одно из самых действенных средств для встречи с русскими на их территории — на культурном фронте борьбы Востока и Запада. Воздействие спектакля на умы и сердца людей почти непреодолимо»[12].

Затем труппа переехала в Дюссельдорф, где выступала в течение трех дней, после чего не менее успешные представления прошли в Мюнхене. Западный Берлин стал финальной точкой европейского турне. Вечерним спектаклем 16 декабря гастроли официально закрывались, а через несколько дней многочисленный коллектив ожидал переезд на вокзал в Восточный сектор и специальный поезд, шедший через Москву в Ленинград.

К этому моменту главный организатор гастролей — режиссер и продюсер Роберт Брин — уже полгода добивался этой поездки. Путь был долгим: дипломатическая переписка, нескончаемые обращения к главе советского правительства. Капоте, описывая Брина в «Музах», уловил в нем эту смесь упрямства и театральности:

«Брину лет сорок пять, он среднего роста и прекрасно сложен, чего нельзя не заметить из-за его пристрастия к узким брюкам и приталенным пиджакам а-ля Эйзенхауэр. Рубашки он носит черные или пурпурные, сшитые на заказ. У него редеющие белокурые волосы, и он всегда — на улице и дома — ходит в черном берете. Лицо его, тонкое, бледное, со впалыми щеками, принадлежит как будто двум совершенно разным людям, в зависимости от того, серьезен он или улыбается»[13].

Лето 1955 года Брин проводил в Женеве. 18 июля здесь началось совещание глав правительств четырех великих держав: СССР, США, Великобритании и Франции. На повестке дня стояли вопросы коллективной безопасности и развития контактов между Востоком и Западом. Накануне приезда советской делегации в Швейцарию Роберт Брин надиктовал телеграмму в Кремль, в которой сообщал Вячеславу Молотову:

«В течение нескольких месяцев мы вели переговоры о возможности постановки оперы „Порги энд Бесс“ в Советском Союзе. Артисты труппы, безусловно, будут рады показать [спектакль] советской аудитории <…>. Наша труппа искренне верит, что постановка этой американской негритянской народной оперы может сделать многое для налаживания культурного обмена между нашими странами. Нижеподписавшийся будет находиться в Женеве, и с ним можно связаться через американское консульство»[14].

Ответа на телеграмму настырный американец не получил, но и сдаваться не собирался. Брин помнил, что еще два года назад Андрей Вышинский, тогдашний представитель СССР при ООН, с восторгом отзывался о его режиссерской удаче. «Не понимаю, почему вы не привезете „Порги“ в Москву? Ваша опера обязательно понравится советскому зрителю!» — восклицал Вышинский[15].

Роберт Брин воспринял слова советского дипломата как руководство к действию. Он спешно направил запрос в Государственный департамент США, но там ответили крайне расплывчато: «Сначала получите официальное приглашение от Министерства культуры, тогда мы разрешим гастроли в СССР». Режиссер обратился в советское посольство, но там ему заявили: «Сначала получите разрешение от Госдепартамента США, а потом мы оформим приглашение».

Круг замкнулся, и Брин оставил надежду осуществить свою давнюю мечту — оказаться со своей постановкой на советской сцене. Для сражения с ветряными мельницами у него не было ни времени, ни желания. Однако через пару лет политический климат потеплел. И это послужило сигналом к тому, что можно попробовать еще раз.

Воодушевленный дружелюбием советской делегации на женевском саммите, Брин пустил в ход «тяжелую артиллерию». В конце июля 1955 года на стол председателя Совета министров СССР Николая Булганина легло еще одно письмо от режиссера. В нем без долгих расшаркиваний американец предъявил свой главный козырь: «Ваше превосходительство! Я думаю, что вам было бы интересно прочитать мнение президента США об опере „Порги и Бесс“, которое вам привожу ниже из его письма.

Я только что с удовольствием узнал, что ансамбль «Порги и Бесс» предпринимает свое второе турне по Европе. Я, конечно, слышал о чрезвычайном успехе первого их турне. Не знаю, смогу ли я достаточно убедительно выразить, насколько эта деятельность мне представляется серьезной и плодотворной. Вы и ваш достойный коллектив участвуете в действительном углублении взаимоотношений между народами, а оно только и развивает уважение народов друг к другу. Вы действительно в полном смысле этого слова являетесь посланниками искусства. Искренне ваш, Д. Д. Эйзенхауэр.

Нижеподписавшийся полагает, что изложенное президентом мнение послужит вводной рекомендацией для нашего с вами письма о возможностях посещения «Порги и Бесс» СССР. С глубоким уважением, Роберт Брин»[16].

Через несколько дней глава правительства Николай Булганин с удивлением обнаружил в своих бумагах другую депешу от Брина, в которой тот делал новое предложение. Речь уже шла об обмене творческими коллективами. Американцы везут в Москву оперу «Порги и Бесс», а русские в Вашингтон — ансамбль танца Игоря Моисеева.

Вариант культурного сотрудничества, построенный на принципах взаимности, заинтересовал советское руководство куда больше, чем рекомендация американского президента Дуайта Эйзенхауэра. Уже 23 августа 1955 года секретарь ЦК Михаил Суслов подписал строго секретный протокол «О приглашении в СССР на гастроли труппы американской оперы „Порги и Бесс“»[17]. «За» проголосовали Булганин, Каганович, Кириченко, Маленков, Микоян, Первухин и Суслов. Голосов «против» и „воздержавшихся“ не оказалось[18]. Четыре месяца спустя члены Политбюро почти в том же составе увидят плоды своего решения на сцене Московского театра Станиславского и Немировича-Данченко.

Трумен Капоте оказался в списке коллектива «Эвримен-оперы» волею случая. Вместо себя его порекомендовал Брину композитор Гарольд Арлен, который не смог отправиться за железный занавес по причине болезни. Поездку Капоте оплатили из средств труппы, рассчитывая на элегантный репортаж в The New Yorker. Жена режиссера Вильва Брин почувствовала неладное еще до отъезда, когда Капоте обронил: «Это так шикарно — ехать в Россию». А вскоре поинтересовался, почему для такого исторического события везут такой унылый спектакль с настолько жалкими персонажами.

— А что бы предпочел ты? — спросила она Трумена. — «Веер леди Уиндермир?»

— Почему бы и нет, — ответил он. — В конце концов, англичане недавно отправились туда с «Гамлетом», а французы повезли «Комеди Франсез»[19].

Находясь в Берлине, участники «Эвримен-оперы» с нетерпением ждали отправления в Россию. Роберт Брин не без удовольствия рассказывал журналистам: «Каждая минута расписана советскими властями. Артистам понадобится все их здоровье, чтобы выдержать запланированное русскими гостеприимство»[20].

Но стоило репортерам удалиться, как улыбка спадала с лица режиссера. О масштабах организационных и финансовых проблем этой поездки знал лишь узкий круг приближенных…